Пока ты рядом

Он обнял мать — коротко, бережно — и ушёл в свою комнату. В коридоре погас свет, дверь закрылась, и тело сдалось. Леви прислонился к стене, медленно сполз вниз, стянул обувь. Некоторое время просто сидел, упираясь затылком в холодную поверхность. Пальцы дрожали, когда он расстёгивал куртку. Сердце сорвалось в бешеный, неровный ритм — так, будто пыталось вырваться из груди. — Только не сейчас… — выдохнул он. Поздно. Феромоны, распылённые в баре, сделали своё дело. Они не били сразу — они подкрадывались исподволь. Сначала тепло разлилось по телу, потом пришло давление — глухое, нарастающее, а следом — липкое, неправильное ощущение под кожей, будто что-то чужое проникало всё глубже. Он поднялся и сделал шаг к кровати, потом ещё один. Живот, спина, ниже — тело предательски отзывалось на каждое движение. Подавители держали реакцию, но слабо, слишком слабо. Тело уже знало этот путь. Леви сел на край кровати и сжал простыню так, что пальцы побелели. Ткань была прохладной, и это немного удерживало в реальности. Дыхание сбилось, в груди тянуло, внизу жгло. Боль и возбуждение переплелись, превращаясь в одно мучительное, невыносимое чувство. — Чёрт… — выдохнул он. — Опять… Он был один. И именно это ударило сильнее всего. Один — значит, никто не остановит. Один — значит, можно не сопротивляться. Мысль о Вилле пришла сама — но теперь она была другой. Не просто воспоминанием о бережных руках. Память подсунула другое: тот момент в комнате отдыха, когда Вилл наклонился слишком близко и вдохнул его запах. Расширенные зрачки. Тяжёлое дыхание. Волна жара, исходившая от альфы — такая плотная, что у Леви перехватило горло. Тело отозвалось мгновенно, предательски, остро. Внизу живота скрутило горячей судорогой, по позвоночнику пробежала дрожь — не от страха, от чего-то иного, пугающе похожего на голод. Леви зажмурился, пытаясь отогнать образ, но тот только стал ярче. Вилл, смотрящий на него так, будто хочет повалить, подмять, взять — немедленно, грубо, до хрипа. И впервые за долгое время эта мысль не вызвала тошноты. Она вызвала жар. Леви застонал сквозь сжатые зубы и уткнулся лицом в ладони. Это не помогло. Стало только хуже. Тело требовало, изнывало, представляло — как эти сильные руки сжимают его бёдра, как губы Вилла касаются шеи, как низкий голос шепчет что-то властное, не терпящее отказа. Он ненавидел себя за это. И хотел ещё. Ночь только начиналась. --- Он не спал. Лежал, глядя в темноту, и слушал, как дом постепенно стихает. Где-то хлопнула дверь, прошли шаги, потом стало тихо. Течка накатывала волнами — то отступая, то возвращаясь с новой силой. Подавители уходили один за другим, почти машинально. Руки действовали быстрее мыслей. Он встал, дошёл до окна, вернулся, снова лёг. В какой-то момент желудок скрутило, подступила тошнота, горло сжалось. Он долго сидел, согнувшись, пока не отпустило. Но страх оказался сильнее здравого смысла. В такие моменты он всегда соглашался быстрее — потому что усталость делала покорность легче. Под утро сил не осталось. Леви лежал на спине, глядя в потолок. Тот казался серым в слабом свете рассвета. Опустошённым. Влажным от холодного пота. Тело ныло так, будто его ломали изнутри. Если не проснуться — будет проще. Мысль была тихой, усталой, без истерики. Он закрыл глаза. --- Тихий стук в дверь. — Ты в порядке?.. — голос брата. Леви с трудом повернул голову. Горло саднило. — Да… — выдавил он. — Я опять заболел. Иди в школу, хорошо? Пауза. — Если что — звони. — Хорошо. Шаги удалились. Леви перевернулся на бок и подтянул колени. Некоторое время просто лежал так, слушая собственное дыхание. Потом сон всё-таки накрыл — тяжёлый, вязкий. --- Флэшбек Запах ударил первым — резкий, чужой, с горьковато-сладким оттенком, от которого желудок сжался в тугой ком. Он проникал всюду: в ноздри, в горло, в лёгкие, оседал на языке металлической горечью. Тьма давила со всех сторон. Воздух стал густым, спёртым, его не хватало. Рука сомкнулась на запястье — сильная, горячая, без колебаний. Чужие пальцы впились в кожу, оставляя невидимые синяки. Рывок — и спина впечаталась в холодную, шершавую стену. Лопаткам стало больно, по позвоночнику пробежала дрожь. — Тихо. Свет лампы ударил в глаза, ослепляя. Леви зажмурился, но веки предательски дрожали. Чужая ладонь легла на живот — тяжёлая, властная. Пальцы сжали ткань рубашки, потянули вверх, оголяя кожу. Прикосновение к голому телу обожгло холодом и чем-то ещё — липким, отвратительным, от чего хотелось содрать с себя кожу. — Ты прекрасен. Голос был спокойным, почти ласковым. От этого становилось ещё страшнее. Словно то, что происходило, было в порядке вещей. Словно его тело и не принадлежало ему вовсе. Пальцы скользнули ниже, к поясу брюк. Леви попытался оттолкнуть, но руки не слушались — они стали ватными, чужими. Тело замерло, парализованное ужасом и древним, животным пониманием: сопротивление сделает только хуже. Запах стал невыносимым. Он пропитывал кожу, волосы, мысли. Тошнота подкатила к горлу — горячая, горькая, но вырвать не получалось, только спазм сжимал пищевод. Чужая рука сомкнулась на брючном ремне. Металлическая пряжка звякнула — этот звук впечатался в память, как клеймо. Леви зажмурился сильнее, пытаясь исчезнуть, раствориться, стать ничем. И на какое-то время ему это удалось: сознание поплыло, отделилось, наблюдая за происходящим откуда-то сверху, из серой пустоты, где не было ни боли, ни страха, ни его самого. Только беззвучный крик, застрявший где-то между «там» и «здесь». --- Леви резко вдохнул, распахнув глаза. Комната, тишина, его кровать. Сердце колотилось где-то в горле, простыня под ним была мокрой от пота. Он перевернулся на бок, прижимая колени к груди, и зашептал, как молитву: — Я здесь… Это прошло… Я здесь… Свет за окном стал ярче. Тело не верило. Оно помнило, как сдаётся раньше него. --- Вилл Утро наступило незаметно. Вилл понял, что что-то не так, ещё до того, как увидел пустое расписание. Он прошёлся по отелю, делая вид, что занят: проверил отчёты, поговорил с администрацией, машинально поправил вазу в холле — жест, к которому всегда прибегал, когда был напряжён. Леви не было. — Где он? — спросил Вилл наконец, но ответа не последовало. Он набрал номер. Гудки. Пусто. В груди неприятно сжалось. Это было не раздражение и не злость — это было плохое предчувствие, то самое, которое не объясняется словами, а только подтверждается тишиной в трубке.