Пока ты рядом

Вилл нёс Леви через холл осторожно, почти не дыша. Слишком лёгкий. Не «усталый», не «ослабленный» — именно лёгкий, будто из него уже что-то вынули. Врачи заговорили сразу. — Он бета? — нахмурился один, пролистывая карту. — Тогда зачем подавители? — Нет, — сказала Лилия. Голос дрогнул, но взгляд не опустился. — Омега. Доминантный. Вилл замер. Слова ударили не сразу — сначала отозвались где-то глубоко, в памяти. Отец говорил об этом редко, с той особенной интонацией, которую приберегал для вещей опасных и редких. Доминантные омеги — аномалия. Их мало. Почти все живут как беты, скрывая природу. И почти у каждого за спиной — сломанная судьба. Вилл помнил, как мать в такие моменты отводила взгляд. Она тоже была доминантной. И он никогда не спрашивал, через что ей пришлось пройти. Теперь кусочки мозаики складывались сами. Отсутствие реакции Леви на феромоны — не сопротивление, не игра, а врождённая особенность. Его тело просто не отзывалось на альф, потому что не видело в них ничего, кроме угрозы. А значит, всё, что Вилл чувствовал к нему — это жадное, голодное влечение, — натыкалось на глухую стену. Вилл сжал челюсть. — Реакция слишком выраженная, — сказал врач. — Либо тяжёлая травма, либо интоксикация. Лилия сжала пальцы. — Его железы повреждены, — выдохнула она. — И ему нельзя было подавлять их так долго. Вилл ничего не сказал. Только крепче сжал челюсть. Леви забрали сразу. В палату никого не пустили. Вилл отвёз мать и брата домой, сказал вернуться утром — и поехал обратно. --- Ночь Маркус появился через несколько часов. Осмотр был коротким, тяжёлым. — Подавители ему противопоказаны, — сказал он. — Некоторые — категорически. Как он вообще держался — вопрос. Он опустил футболку Леви. На шее, переходя к ключице, виднелся крупный шрам. Вилл, заметив его, нахмурился. — Вот здесь, — сказал Маркус и повернулся к Виллу. — Чувствуешь? Вилл наклонился. Запах был неровным, сбитым, но живым. Где-то глубоко, под слоем химии и боли, теплилось что-то настоящее — тёплое, почти неуловимое. — Да, — выдохнул он. Маркус кивнул. — Могу предположить, что обмен феромонами с альфой может помочь восстановлению. Но это пока не точно. Он выпрямился, окинул взглядом спящего Леви и вдруг хмыкнул. — А он красивый, — сказал Маркус почти безразлично, но с той лёгкой усмешкой, которую Вилл слишком хорошо знал. — Ой заткнись, — отозвался Вилл без злобы, но с ощутимым напряжением в голосе. Маркус поднял руки в примирительном жесте и направился к двери. — Я серьёзно, Вилл. Если решишься — будь осторожен. Он не просто сломан, он собран заново из осколков. Одно неверное движение — и всё рассыплется. Дверь закрылась. Вилл остался один. --- Вилл сидел у кровати. Если я ошибусь — я его сломаю. Мысль была ровной, холодной. Леви зашевелился. Запах изменился не резко — глубоко, будто изнутри. Вилл уловил его раньше, чем Леви открыл глаза. Феромоны поплыли по палате — слабые, прерывистые, но живые. Тело Вилла отозвалось мгновенно: по позвоночнику пробежала горячая дрожь, мышцы напряглись, дыхание стало глубже. Он сжал подлокотники кресла, заставляя себя остаться на месте. — Уведи меня… — прошептал Леви. — В ванну… Вилл помог ему встать — и сразу вышел, закрыв дверь. Он считал секунды и сбился. Приоткрыл дверь. Леви сидел под ледяным душем, упираясь лбом в плитку. Плечи дрожали, дыхание сбивалось. Вода стекала по бледной коже, по шраму на ключице, по выступающим позвонкам. Запах стал резче — в нём появилась горькая нотка отчаяния. — Зачем… — выдохнул Вилл. Он выключил воду, потянулся за халатом — и тело отреагировало мгновенно. Не мысль, рефлекс. Феромоны Леви ударили в него плотной волной, и Вилл почувствовал, как низ живота скручивает горячей судорогой. Он замер, сжимая ткань халата до побелевших костяшек. Леви поднял взгляд. И внутри что-то дало трещину. Подойти — значит выдать себя полностью. Отойти — значит оставить его. Леви не мог подняться сам. Вилл подошёл медленно. Поддержал за плечи, накинул халат. Его пальцы коснулись влажной кожи — и обоих пронзила дрожь. У Леви она была почти судорожной, сжатой; у Вилла — глубокой, вибрирующей, как натянутая струна. Феромоны смешались в тесном пространстве ванной — альфы и омеги, — и воздух стал плотным, вязким. Вилл стиснул зубы. Он довёл Леви до кровати. Тот шёл, едва удерживая равновесие, прижимаясь плечом к Виллу. Каждое прикосновение отзывалось жаром, каждое движение — новой волной запаха. Вилл чувствовал, как его собственные феромоны выходят из-под контроля, становятся гуще, тяжелее. Он уложил Леви, поправил подушку и начал отстраняться. Леви дёрнулся вперёд — резко, инстинктивно. Потянул за рубашку, коснулся губами. Коротко, отчаянно. Вилл застыл. Он не ответил. Леви тут же отстранился. Взгляд прояснился — боль, сомнение, ожидание отказа. — Ты пожалеешь, — тихо сказал Вилл. — Не сейчас. Леви не отвёл глаз. — Не пожалею. От него прокатилась волна — живая, неровная. Не просьба, не вызов — страх и решимость одновременно. Запах стал гуще, теплее, и Вилл почувствовал, как его собственное тело отвечает — дрожью по позвоночнику, жаром в груди, тяжестью внизу живота. Контроль дал трещину. Вилл наклонился и поцеловал его — медленно, осторожно. Губы Леви были сухими, горячими, и от прикосновения по телу Вилла прошла крупная дрожь — такая, какую он не испытывал никогда. Леви вздрогнул тоже, всем телом, будто от удара током. Их запахи смешались окончательно — горьковатый, травмированный аромат омеги и плотный, тёмный запах альфы, — и в этом смешении было что-то пугающе правильное. Вилл притянул Леви к себе, удерживая дистанцию, будто держал что-то хрупкое и опасное. Поцелуй углубился — всё ещё медленно, но с нарастающим напряжением. Леви тихо выдохнул в его губы, и этот звук ударил по нервам острее любого крика. Вилл резко остановился, прижавшись лбом ко лбу Леви. Дыхание сбилось у обоих — частое, рваное. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты понимаешь, что делаешь со мной? — прошептал он. Леви усмехнулся — хрипло, надломленно. — А ты понимаешь, — ответил он, — каково это — хотеть и бояться одновременно? Вилл сжал ладонь. Он ненавидел, что тело не спрашивает разрешения. Ненавидел, что хочет. Ненавидел, что именно сейчас — нельзя. Он посмотрел на руку. Между пальцами проступила кровь — он и не заметил, как сжал кулак до боли, до хруста. Он отпустил. Усталость взяла своё — Леви уснул.