Help me

Мысли Кира метались, словно испуганные птицы в тесной клетке. В голове был полный хаос: образ отца, оставшегося там, за бескрайним холодным океаном, которому он не мог - не имел права - рассказать об этом кошмаре; лицо родной матери, которая давно стала почти чужой, добровольно ослепнув и оглохнув, лишь бы не замечать, как её новый муж превращает жизнь её сына в ад. И на контрасте с этой ледяной пустотой - неожиданный, обволакивающий уют дома Черновых. Теплый, искренний взгляд Марии Вячеславовны, в котором не было ни капли той фальши, к которой Кир привык в этой стране. И руки Александра. Эти руки уже в третий раз, с пугающей и завораживающей тщательностью, касались его израненной кожи. Сердце сжалось так сильно, что стало больно дышать - не от ударов Бориса, а от этого невыносимого, незаслуженного милосердия. Когда Кир снова почувствовал прикосновение горячих пальцев к своему запястью, его словно ударило током. Он резко, почти грубо оттолкнул руку Алекса и вскинул на него взгляд, полный загнанной ярости. - Прекрати, - нахмурился Кир, и его голос задрожал от подступающего к горлу кома. - Что с тобой не так, черт возьми? Что ты задумал, Чернов? Он сжал кулаки, чувствуя, как саднит содранная кожа на костяшках. Гнев был его последней защитой, его единственным способом не сломаться окончательно. - Что это за игра? - Кир начал повышать голос, его трясло. - Тебе что, мало того, что я и так в дерьме? Не проще ли было просто избить меня в первый же день и забыть? Зачем ты это делаешь? Зачем строишь из себя святого?! Рыжеволосый уже почти кричал, выплескивая всё то унижение и боль, что копились внутри неделями. - Ты думаешь, мне проблем недостаточно?! Да у меня их по горло, блять! Так что прекрати это дерьмо. Прекрати вести себя так, будто тебе не плевать! Он ждал ответного взрыва, ждал, что Александр разозлится, ударит, выставит его за дверь. Но Чернов сделал нечто гораздо более сокрушительное. Он просто подался вперед, обхватил Кира за плечи и с силой притянул к себе, заключая в крепкие, нерушимые объятия. Одна рука Алекса легла Киру на затылок, вторая медленно, успокаивающе задвигалась по его спине, поглаживая через тонкую ткань футболки. И Кир не выдержал. Последняя плотина рухнула. Слезы, которые он так долго и мучительно сдерживал, хлынули из глаз горячим, неудержимым потоком. Слишком много. Этого было просто слишком много для него одного - переезд, чужая страна, побои, одиночество и этот внезапный, пугающий проблеск тепла. Он уткнулся лицом в чужую ключицу, и тихие, рваные всхлипы сотрясли его худое тело. Александр молчал. Он лишь крепче прижимал его к себе, позволяя Киру выплакать всё свое отчаяние. Он был рядом, как живая, теплая стена, отделяющая Гордеева от всего мира. Когда рыдания начали стихать, оставляя после себя лишь звонкую пустоту и слабость, Кир вдруг осознал, где находится. Он замер, кожей чувствуя жар чужой груди. Его взгляд невольно упал на руки Алекса, которые всё еще обнимали его: на фоне бледной кожи выделялись черные линии татуировок, обвивающие крепкие мышцы. Кир закусил губу, зажмурившись. Его собственное сердце предательски застучало о ребра - громко и часто. Ему было страшно верить, но нутро, вопреки здравому смыслу, кричало, что Чернов не играет. - Я просто волнуюсь за тебя, - выдохнул Алекс прямо в макушку Кира, и его голос вибрировал в грудной клетке. - Скажи мне, кто это сделал. Я надеру ему зад, клянусь. - Я же сказал... прекрати, - прошептал Кир, шмыгая носом, но он даже не попытался отстраниться. В этих объятиях было слишком правильно. - Я не притворяюсь, - Александр чуть отстранился, чтобы заглянуть Киру в глаза. Его лицо было серьезным, лишенным привычной маски высокомерия. - Рядом с тобой я никогда не притворяюсь. Сердце Кира пропустило удар и пустилось вскачь. - Мама давно говорит, чтобы я перестал строить из себя «хозяина жизни», - Алекс снова прижал его к себе, едва касаясь губами волос Кира. - Но я так долго носил эту маску, что она почти приросла к лицу. Это сложно - просто быть собой. - Зачем тебе это? - тихо спросил Гордеев, его голос всё еще дрожал. - Зачем быть тем, кем ты не являешься? В комнате повисла тишина, нарушаемая только мерным шумом дождя за окном. - В начальной школе... - начал Алекс шепотом, и его дыхание опалило ухо Кира. - Мама очень сильно заболела. Это было страшно. И именно тогда отец бросил нас. Просто ушел, когда был нужнее всего. Ты сам знаешь, какими жестокими могут быть дети. Они чувствовали мою слабость. Оскорбляли меня, смеялись над мамой... Мне приходилось драться каждый день, просто чтобы дойти до дома целым. Они караулили меня за школой, чтобы отпинать толпой. Кир затаил дыхание. Перед его глазами возник маленький, напуганный мальчик, у которого не было никого, кроме больной матери. - И ты решил, что лучше пусть тебя боятся, чем жалеют, - закончил за него рыжеволосый. - Решил стать тем, кто нападает первым. - Да, - Алекс тяжело вздохнул. - А потом в класс перешли Богдан и Глеб. Мы стали держаться вместе. С ними стало легче поддерживать этот образ. Никто больше не смел ко мне подойти. Кир медленно отстранился, выходя из объятий, и уставился в стену. Шок постепенно сменялся странным пониманием. Значит, этот парень, «король» школы, которого все обходили стороной, на самом деле был таким же израненным внутри. Весь его пафос, все его татуировки и холодный взгляд - это был всего лишь забор с колючей проволокой, выстроенный вокруг маленького, когда-то обиженного ребенка. Они были похожи. Два одиночества, спрятанных за разными баррикадами. Только один защищался агрессией, а второй - другим языком и молчанием. Кир почувствовал, как стена между ними рушится окончательно, оставляя их обоих беззащитными в этой полутемной комнате. Александр смотрел на Кира, и в его обычно жестком, холодном взгляде сейчас плескалось нечто до боли беззащитное. Он почувствовал, как холод заполнил пустое пространство между ними, когда Кир отстранился. Руки Алекса, еще мгновение назад согревавшие рыжеволосого парня, бессильно упали на покрывало. Ему казалось, что, сорвав маску, он содрал и кожу, оставив все свои шрамы на виду. - Мы оба строим стены, Кир, - голос Алекса стал совсем тихим, почти неразличимым на фоне шелеста дождя. - Просто мои стены сделаны из шипов и ярости, а твои - из миль океана и слов, которые я не понимаю. Кир медленно повернул голову. Свет от уличного фонаря пробивался сквозь капли на стекле, рисуя на лице Александра причудливые, дрожащие тени. В этом неверном свете он больше не видел «Чернова» - того парня, который держал в страхе школу. Перед ним был Саша. Человек, который научился бить первым, чтобы больше никогда не плакать от бессилия. - Ты не один такой, - прошептал Кир, и в его глазах блеснули слезы, которые он так долго сдерживал. - Знаешь, почему я постоянно говорю на английском? Это мой щит. Английский - это мой безопасный остров. Там никто не может до меня добраться. Там я - это всё еще я, а не «недоразумение». Александр вздрогнул. Он подался вперед, сокращая расстояние, но на этот раз не обнимая, а просто осторожно коснувшись пальцами ладони Кира - той самой, где скрывался порез. - Один убежал в агрессию, другой - в другой язык. -Алекс горько усмехнулся, но его пальцы нежно погладили кожу Кира. Кир накрыл руку черноволосого своей. В этом простом жесте было столько невысказанного признания, столько понимания, что воздух в комнате, казалось, стал густым от электричества. Боль в ребрах и на скуле у Кира всё еще ныла, но теперь она казалась чем-то второстепенным. Впервые за последнее время он чувствовал, что его видят. Не новенького из Америки, не жертву, а его самого. - Саш... - Кир впервые произнес это имя осознанно, пробуя его на вкус. - Обещай мне одну вещь. Чернов замер, впиваясь взглядом в его лицо. - Всё что угодно. - Когда мы здесь, в этой комнате... или когда мы одни... не надевай её. Эту маску. Мне не нужен «король школы». Мне нужен ты. Настоящий. Тот, который любит свою маму и боится потерять себя. Александр сглотнул тяжелый ком в горле. Его пальцы переплелись с пальцами Кира, сжимая их крепко, почти до боли, словно он боялся, что этот момент - всего лишь галлюцинация, вызванная усталостью. - Обещаю, - выдохнул он, придвигаясь ближе, пока их лбы не соприкоснулись. - А ты обещай, что научишь меня своим словам. Чтобы твой «безопасный остров» перестал быть одиноким. Чтобы я мог прийти туда к тебе. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она не была давящей. Это была тишина исцеления. Два сломанных механизма наконец-то нашли детали друг друга, и в этом хаосе из синяков, старых обид и чужих языков рождалось что-то чистое и пугающе сильное. Дождь за окном продолжал плакать, смывая пыль с городских улиц, а в маленькой комнате, согретой лишь присутствием друг друга, два одиночества наконец-то перестали быть таковыми. Они нашли убежище там, где меньше всего ожидали - в человеке, который должен был стать врагом, но стал единственным, кто смог понять боль без лишних слов.