Help me

Прекрасный вечер, наполненный запахом карамельного попкорна и теплом руки Александра, рассыпался в прах в ту самую секунду, когда ключ повернулся в замке. Кир не успел даже снять кеды - он не успел даже сделать полный вдох, чтобы почувствовать привычный запах затхлости и страха, который пропитал эту квартиру. С порога на него обрушилась лавина ярости. Борис, чье лицо было багровым от гнева, налетел на него, словно разъяренный зверь. Мать, слабая и испуганная, висла у него на руках, пытаясь удержать, но мужчина просто отшвырнул её в сторону. Первый удар пришелся прямо в челюсть. В голове что-то оглушительно хрустнуло, а в глазах на мгновение вспыхнули белые искры. Кир даже не успел вскрикнуть - за первым ударом последовал второй, сбивающий с ног. Из спальни донесся истошный плач младшего брата, который только добавлял этой сцене какой-то инфернальной жути. - Грёбаный гомик! - зарычал Борис, и это слово прозвучало как смертный приговор. Он нанес еще один удар, целясь в лицо. Кир сполз по стене, хватая ртом воздух, но новый удар в бок выбил остатки кислорода из легких. Боль была не просто острой; она была объемной, захлестывающей, она стирала границы между «сейчас» и «всегда». Каждый удар по ребрам отзывался глухим, тошнотворным звуком, который Кир слышал внутри собственного черепа. Он чувствовал, как под кожей лопаются сосуды, как старые, едва затянувшиеся раны, которые Саша так нежно обрабатывал, рвутся снова. - Я заподозрил тебя еще тогда, в аэропорту, - мужчина начал пинать его ногами, не разбирая цели. Тяжелые ботинки врезались в ребра, в бедра, в живот. - Я сказал тебе: пока ты живешь в этом доме, ты будешь жить по моим правилам! Сердце грохотало в самых ушах. - Я всё видел! - Борис схватил его за воротник, приподнимая и снова впечатывая в пол. - Думал, я не узнаю? Я научу тебя, как быть мужиком в моей стране! Кир закрыл голову руками, съежившись в комок. Он чувствовал себя не человеком, а грудой костей и мяса, которую методично уничтожали. Боль в животе стала невыносимой, вызывая позывы к рвоте, но страшнее была пустота в глазах матери. Дарья металась рядом, что-то вскрикивала, но её руки, вместо того чтобы оттолкнуть мучителя, лишь беспомощно лапали воздух. Эта её слабость жгла Кира сильнее, чем побои. В этот момент он понял: защиты нет. Её никогда не было. - Мало того, что ты явился после восьми, так ты еще чуть ли не зажимался с каким-им придурком у соседнего подъезда! - Борис нанес серию резких ударов по спине. - Я тебя вылечу от этой дури! - Он не придурок! - выкрикнул Кир, захлебываясь от боли и обиды. Это была единственная правда, за которую он мог держаться. Последний удар головой о косяк стал точкой невозврата. Вспышка белого света - и тьма. Борис, тяжело дыша, сплюнул на пол и ушел, бросив напоследок что-то об «очищении семьи». Дарья, не глядя на сына, бросилась за ним, продолжая что-то лепетать. Кир лежал на холодном линолеуме, слушая, как в спальне надрывается от плача младший брат. Прекрасный вечер, поход в кино, спрайт, тепло Саши - всё это теперь казалось чьим-то чужим сном. Каждая секунда была наполнена пульсирующей агонией. Он заставил себя встать. Стены шатались, пол уходил из-под ног, но он, цепляясь пальцами за обои, добрался до ванной и щелкнул замком. Этот звук - маленький «клик» - стал его последней чертой обороны. Он поднял глаза к зеркалу и замер. Из зазеркалья на него смотрел чужой, изуродованный человек. Кожа была мертвенно-бледной, скула раздулась и посинела, а из глубокой раны на виске густая, почти черная кровь медленно ползла вниз, затекая в глаз. Янтарный блеск в глазах потух, сменившись бездонной, пугающей пустотой. «Сколько можно?» - вопрос пульсировал в висках вместе с болью. За что? За то, что он просто хотел быть счастливым? За то, что нашел человека, с которым не нужно было молчать? В этот момент в нем что-то окончательно рассыпалось. Он вспомнил теплые руки Саши, его негромкий хриплый голос. И тут же осознал: Борис никогда не оставит его в покое. Те два месяца, о которых говорил отец, стали не надеждой, а бесконечным коридором пыток, который Киру было не суждено пройти до конца. Он почувствовал себя бесконечно усталым. Усталым от боли, от лжи, от необходимости притворяться, что он справляется. Кир понимал: он не доживет. Борис не даст ему дожить. Он либо забьет его до смерти, либо окончательно растопчет то немногое, что осталось от его души. Внутри поселилось отвратительное, липкое чувство бессилия. Он ненавидел этого мужчину, ненавидел мать за её слабость, но больше всего он ненавидел себя - за то, что не мог дать отпор, за то, что был таким жалким. Слезы начали скатываться по лицу, смешиваясь с кровью. Гордеев со стеклянными глазами открыл шкафчик над раковиной. Рука сама потянулась к лезвию. Он посмотрел на него - тонкое, холодное, обещающее избавление от этой невыносимой, рвущей на части реальности. За этот месяц в нем что-то окончательно надломилось. Пружина, которая держала его всё это время, лопнула с сухим треском. Кир залез в ванную, не снимая куртки и обуви. Холодный фаянс прижался к избитой спине, вызывая новую волну боли, но она была уже какой-то далекой. Он уставился в одну точку на стене, чувствуя, как слезы - горячие, злые - покатились по разбитым щекам. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что позволил Борису сломать себя. Ненавидел этот мир, где за право называть кого-то «Сашей» нужно было платить кровью. Ладонь с силой сжала острое лезвие, разрезая кожу пальцев, но он даже не почувствовал боли. Физическая боль была ничем по сравнению с тем вакуумом, что образовался в груди. Он вытер слезы рукавом и подумал, что еще несколько месяцев этого ада он просто не выдержит. Его точно когда-нибудь изобьют до смерти - просто так, без причины, ради «профилактики». Окровавленная рука с лезвием поднялась. Движение было уверенным, почти механическим. Он прижал лезвие к предплечью. Металл показался обжигающе холодным. Первый надрез был резким. Кожа разошлась легко, как бумага, и из раны лениво потекла густая, алая жидкость. Кир завороженно смотрел, как она пачкает рукав его любимой светлой рубашки. Второй надрез был глубже. Боль в теле начала тускнеть, вытесняемая странной, пугающей легкостью. Ему казалось, что вместе с кровью из него выходит весь тот ужас, что копился днями. На третьем порезе рука ослабла. Лезвие с негромким звоном упало на дно ванны. Кир откинул голову назад, закрывая глаза. Перед его внутренним взором возникло лицо отца - улыбающееся, в лучах калифорнийского солнца. А затем - серые, полные затаенной нежности глаза Саши. Мир начал терять краски. Звуки телевизора в гостиной стали тихими, словно их накрыли толстым слоем ваты. Тепло медленно покидало пальцы, и Киру показалось, что он наконец-то засыпает - глубоко и безболезненно. - I'm sorry, Dad... - прошелестел он, чувствуя, как сознание окончательно растворяется в серой дымке. - I didn't wait for you... (Прости меня, папа....Я не дождался тебя). Последнее, что он почувствовал - это была не боль, а долгожданная, абсолютная тишина.