Правда, которой не было

***

Гермиона спустилась в старую комнату, глубоко под Министерством, без табличек и охраны — место, о котором знали только те, кто работал здесь во время войны. Видимо Кингсли забыл ограничить ее доступ сюда, поэтому она без препятствий проникла внутрь. Генмиона не зажигала верхний свет, обошлась одним Люмосом, будто боялась, что яркость привлечёт чье-то внимание. На полках стояли флаконы с воспоминаниями. Большинство — подписанные, но некоторые — нет. Она искала не конкретное имя, она доверилась ощущениям. Девушка прошлось вдоль полок, прислушалась к себе, отклик нашелся почти сразу. Ее будто неведомой силой потянуло вперед и взгляд упад на флакон без маркировки. Гермиона протянула руку и коснулась темного стекла, которое оказалось теплым. Так не должно быть. Сердце забилось быстрее, возникло ощущение, что флакон был будто нагрет ее собственным теплом, которое тянуло хозяйку к себе. — Хорошо, — прошептала она. — Давай посмотрим. Гермиона точно знала, куда идти. Эта комната изначально предполагала анонимность и для того, чтоб утечек было минимальное количество в центре помещения стоял омут памяти. Она тяжело вздохнув, будто решаясь на невероятный подвиг, плеснула содержимое флакона в него. Омут принял воспоминание без всплеска и это уже был тревожный знак, таким образом магия явно узнавала её. Девушка наклонилась вперед и мир перевернулся. Она очутилась в каменном, узком коридоре с низким потолоком. Воздух буквально прогибался под тяжестью магии. Впереди, она увидела, силуэт мужчины и сразу его узнала по светлым волосам. Он шел быстро, не оглядываясь. — Малфой, — выдохнула она. Гермиона двинулась следом, шаги отдавались в висках. Пройдя по коридору они зашли в зал: круг рун на полу, тот самый, который она уже видела во сне. Девушка перевела взгляд и вздрогнула, в центре стояла она сама. Та, другая Грейнджер была очень бледная и сосредоточенная. — Готова? — мягко спросил Драко. Гермиона не слышала у него такого тона раньше. От язвительности и высокомерия не было и следа, он внимательно смотрел на нее в ожидании ответа. — Нет, — ответила та Гермиона. — Но это ничего не меняет. Гермиона-наблюдатель сделала шаг вперёд — и мир дрогнул. Воспоминание явно сопротивлялось, стало понятно, что оно не хочет пускать ее дальше. Контуры размылись, лица стали нечеткими, но одно оставалось неизменным — руны. Она точно видела их раньше, но где? Тут? — Это запрещено, — прозвучал женский голос за пределами круга. — Мы еще не тестировали стабильность. — У нас нет времени, — ответил другой. — Она справится. Настоящая Гермиона сжала кулаки. — Она. Мысли хаотично метались по голове, никак не желая складываться в что-то оформленное, а действие продолжалось. Малфой подошёл ближе и встал на край круга — там, где магия уже начинала резать по коже. — Смотри на меня, — сказал он. — Не на руны. — Да, но ты помнишь... — ответила та Гермиона и чуть тише: — Ты обещал. Он кивнул и... взял её за руку. Мир нынешней Гермионы взорвался болью. Она не смогла сдержаться и вынырнула из омута с криком. Колени ударились о камень, ладони скользнули по холодному краю чаши. В глазах темнело, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться. — Это не моё воспоминание, — задыхаясь, повторяла она. — Это не может быть моё, как я могла это забыть? Но пальцы дрожали так, как дрожали во сне. Она посмотрела в чашу: воспоминание помутнело и поверх него проступал второй слой — грубый, насильственный. Это явно были чары, наложенные позже. И она поняла: кто-то пытался спрятать это даже от неё самой. Гермиона провела пальцами по краю чаши и прикрыв глаза ощутила будто реальное прикосновение к своему запястью. Не удерживающие, а заземляющее, будто говорящее: — Я здесь. Слёзы выступили сами собой. — Что происходит? — прошептала она. — Я ничего не понимаю... Девушка осозновала, что завтра попасть сюда скорее всего не представится возможности. Наверняка Кингсли вспомнит о своей оплошности и тогда все ее вопросы останутся без ответов. Либо сейчас, либо никогда. И она явно знала, как поступит.

***

Омут памяти снова принял её без сопротивления. Холод серебристой субстанции сомкнулся вокруг головы, и Гермиона почти сразу поняла: это не случайный фрагмент - это узел. Один из тех, вокруг которых всё и закручивалось. Она сидела за длинным столом Визенгамота. Перед ней — зал, заполненный шёпотом, напряжением и ожиданием. Посреди круга стояла Молли Уизли. Руки сцеплены, взгляд прямой, на лице напряжение. — Я пришла сама, — сказала Молли, и в зале стало тише. — Потому что не могу жить, не сказав правду. Гермиона в воспоминании сжала пальцы. Она помнила это чувство, как будто воздух становился плотнее. — Я убила Беллатрису Лестрейндж, — продолжила Молли. — Сознательно и без колебаний. В зале кто-то шумно выдохнул, кто-то отвернулся, кто-то наоборот подался вперёд. — Я не жалею, — сказала она. — Но я думаю об этом каждый день. Гермиона видела себя со стороны. Спокойную, собранную, ту, что задаёт вопросы ровным голосом, не дрогнув. — Вы осознавали, что применяете Непростительное заклинание? — Да. — Осознавали последствия? — Да. — Вы могли остановиться? Молли посмотрела прямо на неё. — Нет. В этом «нет» было всё. Приговор вынесли быстро - оправданна. "Самооборона в условиях войны. Непосредственная угроза жизни. Отсутствие злого умысла." Молли отпустили сразу. В зале не было ни аплодисментов, ни облегчения, только тяжёлое молчание. Воспоминание сместилось, уже вне зала суда. Теперь она видела заголовки газеты у себя в руках: «НОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ОПРАВДЫВАЕТ УБИЙСТВА» «ГДЕ ГРАНИЦА МЕЖДУ ГЕРОЕМ И ПРЕСТУПНИКОМ?» «ЕСЛИ МОЖНО УБИВАТЬ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ — МОЖНО ЛИ ПОТОМ?» Гермиона почувствовала, как в груди сжимается знакомое чувство злости. Она вспомнила, как стояла в пустом коридоре Министерства после заседания. Как смотрела в окно и думала о Молли и о сотнях других: тех, кто не пришёл, тех, кто не выдержал бы суда, тех, кто сделал то же самое — и теперь ночами не спал. — Мы не можем судить войну мирными законами, — сказала она тогда вслух, сама себе и это было началом. Омут задрожал, будто реагируя на её мысль. Картинка начала расплываться и Гермиона оказалась в другом воспоминании. На этот раз это оказался кабинет министра. Она стояла напротив Кингсли, обдумывая решение, которое предстояло предложить. — Я думаю, — начала она осторожно, — что есть способ облегчить жизнь тех, кто совершал тяжёлые поступки ради победы. Законно они бы понесли наказание, но… мы можем помочь им жить дальше, не скрывая правду, — её пальцы слегка дрожали от волнения, — если использовать комбинацию рунического забвения и Обливиэйта. Тогда даже Веритасерум не сможет сломать структуру памяти — руны создадут защиту. Кингсли внимательно слушал, скрестив руки. — Это… рискованно, — сказал он ровно. — Но если кто-то готов взять на себя ответственность… — он замолчал, как бы взвешивая каждое слово, — я готов выслушать. Гермиона кивнула. — Нам нужен якорь, кто-то, кто держит память, кто понимает магию и легко переносит нагрузки, — сказала она. — И я знаю, кто подойдёт. Кингсли поднял бровь. — Малфой? — осторожно спросил он. — Он под следствием, а мы должны действовать с чистой совестью. — Да, — подтвердила Гермиона. — Он искусный легилимент и ранее работал с тёмной магией, он с самого начала сотрудничал с нами и хочет помочь. Кингсли сел, задумчиво глядя на неё. — Мы можем проверить его палочку на прошлые действия, а также Веритасерум… — начал он. — Всё проверено, — сказала Гермиона твёрдо. — Он никогда не хотел быть частью темного правления. Ни разу не убивал и под Веритасерумом все подтвердил. — Значит, мы можем доверять ему в этой роли? — спросил Кингсли. — Да, — ответила она. — Он будет якорем. Держать память, помогать нам безопасно переписать воспоминания и, если всё пройдет успешно, люди, которых мы возьмём в программу, смогут жить нормальной жизнью, говорить правду на судах, и не быть преследуемыми за действия войны. Кингсли кивнул медленно, принимая решение. — Хорошо, — сказал он. — Тогда Малфой — первый кандидат. Остальных подберём позже, на основе результатов, но это только под твою ответственность, Гермиона. Она вдохнула, чувствуя одновременно тяжесть и облегчение. — Я понимаю, — сказала она тихо. — И буду осторожна. Кингсли посмотрел на неё серьёзно: — Осторожность важна, но ты должна помнить — мы действуем ради большего блага и это иногда требует жертв. Гермиона кивнула. Картинка снова дрогнула, закрутилась вихрем и перенесла ее в другое помещение: холодный каменный пол, мягкий свет рун, тишина, нарушаемая только шёпотом заклинаний. Первый раз, когда они начали работать вместе и всё шло ужасно. Она держала палочку наготове, наблюдая за каждым движением Малфоя, с каждой секундой чувствовала, как внутреннее напряжение растёт. — Не приближайтесь слишком близко, — сказала она тогда, сама почти не слыша свой голос. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, если мы ошибёмся. Он чуть улыбнулся и девушка почувствовала, как по спине пробежал холод. — Ошибки бывают у всех. Особенно у тех, кто никогда не работал с рунами. Она сжала пальцы понимая, что он проверяет её. А она проверяла его и каждый жест, каждое движение палочки — это была игра, где ставка была слишком высока. Первые часы работы прошли тяжело. Их разговоры были сухими, осторожными. Малфой почти не объяснял, что делает, и Гермиона не доверяла ему, напряженно всматриваясь во все движения. А потом… потом она заметила, как он смотрит на руны. Он явно видел их, как живых существ, как будто понимал язык, который ей был недоступен. Он мог уловить трещины, которых она сама не замечала, и предлагал решения, которые она не рассматривала. — Если я немного смещу этот узел, — сказал он тихо, почти не поднимая головы, — энергия станет стабильнее, и ритуал будет защищён от посторонних вмешательств. Она удивленно посмотрела на него и поняла, что он прав. — Я бы не подумала… — пробормотала она. — Вот для этого мы и работаем вместе, — сказал он, едва улыбаясь. Постепенно напряжение спало. Она перестала прислушиваться к каждому его движению. Гермиона подмечала его аккуратность, сосредоточенность, умение видеть сразу несколько вариантов исхода. Девушка замечала, что он предлагает нестандартные решения: менять порядок активации рун, чтобы снизить психическую нагрузку на объект; использовать малые символы как стабилизаторы памяти; корректировать направление потока магии, чтобы руны «дышали» вместе с сознанием человека. — Это… удивительно, — сказала она, чуть смеясь. — Я привык к практическим задачам, — ответил он спокойно. — А магия иногда требует нестандартного подхода. Наблюдая со стороны она вдруг вспомнила, как впервые почувствовала, что доверяет ему полностью, потому что он действительно понимал магию лучше, чем она ожидала. Новое воспоминание застало ее врасплох. — Ты опять не спала, — сказал Малфой. Он сидел напротив, рукава закатаны. — Это неважно, — ответила она автоматически, не поднимая глаз. — Для тебя — всегда «неважно». Она посмотрела на него резко, собираясь огрызнуться, но остановилась. Он не улыбался. — Я закончу расчёты, — сказала она тише. — Тогда и отдохну. — Ты врёшь, — спокойно ответил он. Картинка поплыла, но комната осталась прежней. Видимо сменился день, но не помещение. — Ты слишком веришь в то, что делаешь, — сказал Малфой обращаясь к ней. — Это опасно. — А ты слишком не веришь, — парировала она. Он устало усмехнулся. — Разница в том, что тебя за это будут благодарить. — А тебя — ненавидеть? — спросила она, прежде чем успела остановиться. Он тяжело взглянул на нее и помолчав ответил: — Я привык, — сказал он. Это явно была ложь и стоящая посреди воспоминания Гермиона это отчетливо видела. Следующее видение было явно тревожным, об этом говорил туман, который слегла подергивал картинку. Гермиона знала, что такой эффект возникает, когда автор воспоминания находится в ярком эмоциональном всплеске. Они стояли все в том же зале. Гермиона аккуратно корректировала линию одной из рун, а Малфой держал наготове палочку, чтобы удерживать поток магии. Всё шло идеально, до того момента, когда одна из стабилизирующих линий начала пульсировать слишком резко. — БЛЯДЬ! Осторожно! — крикнул Малфой. Слишком поздно. Руна вспыхнула, яркий ток магии с размаху пронёсся вдоль пола. Гермиона попыталась отвести руку, но палочка соскользнула, и лезвие магической энергии разрезало её ладонь. Боль была резкой, огонь рвался сквозь пальцы и она вскрикнула. Наблюдающая за этим Гермиона из настоящего непроизвольно дернула рукой и переместила взгляд на Малфоя. Парень резко бросился на помощь. Он склонился над Гермионой из прошлого, нежно поддерживая её за плечо, стараясь удержать от падения. — Всё в порядке, — сказал он, голос низкий и напряжённый. — Держись за меня. Она смотрела на него, сердце стучало, но явно не только от боли. Было что-то ещё: ощущение защищённости, которое она давно не испытывала. — Я… — начала она, но слова застряли в горле. Он слегка наклонил голову, глаза скользнули по её лицу, не отводя взгляда. Она почувствовала, как ладонь его руки осторожно касается её, удерживая, пока она сжимает раненую кисть. — Эй Грейнджер, ты меня слышишь? — тихо спросил он, и в его голосе послышалась искренняя тревога. Её губы чуть дрогнули. В груди — странное тепло, которое сочеталось с болью и страхом. — Я… да, — выдохнула она, сердце колотилось, словно она снова стояла на грани падения. Он отпустил её осторожно, но на мгновение их руки снова встретились — лёгкое прикосновение, которое ни один из них не остановил. И тут Грейнджер из будущего увидела, как они оба ощутили что-то новое: Гермиона — что ему можно доверять не только в магии, но и телом, и душой, а Малфой — что её сила и храбрость не делают её недосягаемой, а наоборот — притягательной и достойной защиты. Воспоминание дрогнуло и снова сменилось. Руна мерцала ровным, спокойным светом. Гермиона отпустила палочку и откинулась назад, не веря своим глазам: магия стабилизировалась, круг наконец держал форму, энергия текла плавно и безопасно. — Получилось! — взвизгнула она, сердце колотилось так, что казалось, готово выскочить из груди. Она бросилась к Малфою, не думая, что делает, и обняла его за шею, смеясь и дрожа от счастья. Тёплый смех рвался наружу, переплетаясь с её облегчением. Он на мгновение замер, а затем мягко положил руки ей на спину и крепко прижал к себе. Она почувствовала силу, тепло и предельную сосредоточенность одновременно — и сердце снова подпрыгнуло. Гермиона вдруг осознала, что позволила себе слишком многое. Лицо вспыхнуло, и она пыталась отстраниться, отвести руки, но он не позволил ей уйти, мягко, но настойчиво Малфой держал её, не давая отступить. — Останься, — сказал он почти шёпотом, и в каждом слове была страсть и защита одновременно. Её дыхание сбилось, руки задрожали, голова закружилась. Всё вокруг исчезло: только свет рун, тепло его тела и ощущение крайней близости. И в этот момент он наклонился. Его губы встретили её, сначала осторожно, но быстро перешли в глубокий, требовательный поцелуй. Гермиона не сопротивлялась. Наоборот, она страстно отдалась моменту. Поцелуй был долгим и напряжённым, как будто в нём одновременно выражались радость, облегчение, доверие и та запретная искра, которую они оба давно чувствовали, но не признавали. Когда они наконец разорвали контакт, их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, руки всё ещё удерживали друг друга. — Гермиона… — прошептал он, его глаза блестели. — Я… — Я знаю, — выдохнула она, чувствуя тепло по всему телу. — Я тоже. Следующее воспоминание заставило ее покраснеть. Она находилась в своей квартире около двери в спальню, наблюдая как Малфой что-то шепчет ей из прошлого, на ухо — слов не разобрать, только низкий, бархатный тембр, от которого по спине бегут мурашки даже сейчас. Его губы касаются её шеи, потом снова поднимаются к губам — и вот уже поцелуй не нежный, а жадный, глубокий, такой, от которого подкашиваются колени. Пальцы Драко скользят под края её рубашки, поднимают ткань вверх. Она послушно поднимает руки — и вот уже этот элемент одежды падает на пол. Его ладони тут же находят её талию, притягивают ближе. Она тянется к пуговицам на его манжете, потом к воротнику, расстёгивает их дрожащими пальцами. Пиджак, жилет, рубашка — всё летит следом за её одеждой. Они целуются, не отрываясь, пока он пятится назад к кровати, а она идёт за ним, прижимаясь, будто боится, что он исчезнет. Когда тыльная сторона его коленей упирается в край матраса, он садится и тянет её за собой. Она оказывается у него на коленях, обхватывает бёдрами, руками за шею. Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Голос хриплый, почти надломленный: — Это точно то, чего ты хочешь? Тишина. Только тяжёлое и прерывистое дыхание. Она не отвечает, вместо этого наклоняется и целует его так, будто хочет забрать весь воздух из его лёгких. Пальцы скользят вниз по его груди, по напряжённому животу, находят ремень. Металл пряжки тихо щёлкает. Она тянется вниз, расстёгивает пуговицу, затем молнию — медленно, но уверенно. Он тихо выдыхает ей в губы, когда её ладонь наконец касается его через ткань боксеров. Драко перехватывает её запястье — не останавливая, а словно проверяя, не передумает ли она в последнюю секунду. Но она лишь качает головой, едва заметно, и целует его снова, жёстче, настойчивее. И тут становится понятно, что он отпустил все свои "стопы", Малфой переворачивает её на спину одним плавным движением, нависает сверху. Последние преграды из ткани исчезают в считанные секунды. Его губы скользят по её ключице, ниже и ниже — она выгибается навстречу, запрокидывая голову, закусывая губу, чтобы не застонать слишком громко. А та Гермиона, что стоит у дверей, наконец отрывает взгляд от их сплетённых тел и заставляет себя переместиться из этого воспоминания, потому что память к ней возвращается и она помнит, что было дальше...

***

Она медленно возвращалась в реальность. Омут памяти больше не был нужен, воспоминания наваливались, одно за другим, как лавина, сметая всё, что было важно до этого. Лёгкость и страх, радость и боль, доверие и страсть — всё смешалось в одном потоке, и она едва удерживалась на ногах. Поднявшись с холодного пола, она поплелась к выходу. Ей нужно было домой, нужно было обдумать всё, принять решение, которое явно изменит её дальнейшую жизнь. Квартира встретила девушку обычным запахом свежего дерева и старых книг, все осталось таким же, как и утром. Она скинула туфли и направилась на кухню. Первый бокал вина выпила залпом и быстро налила следующий. Молчание было полной, почти осязаемой субстанцией, через которую проходили её мысли и воспоминания. У Гермионы появилась новая реальность. Она имела отношения с Малфоем — отношения, которых она не помнила до этого момента. И теперь, когда воспоминания сталкивались с настоящим, она терялась: в желаниях, в страхах и будущих решениях. Сев на диван, она поставила бокал на столик рядом и закутавшись в плед, закрыла глаза. В голове начали прокручиваться обрывки прошлого — моменты страха, радости, близости, доверия. Она старалась связать их в последовательную историю, собрать кусочки, как пазл. Каждое воспоминание — как мазок кисти на холсте её новой жизни. Они никогда не афишировали свои отношения. Ни семья, ни коллеги не знали, что между ними было, что-то большее, чем работа. И это устраивало их обоих. Гермиона устала от постоянных советов, от попыток устроить её жизнь, от чужих мнений, от людей, которые считали, что знают, что для неё лучше. Малфой же даже не заводил разговоров на эту тему. Он был… тихо уверенным, доверял её решениям и позволял быть самой собой. Их встречи происходили у неё дома, и вечера были наполнены нежностью, уютом и страстью. Она вспомнила, как зарывалась носом в его воротник, как смеялись, как они трепетно касались друг друга — и как эти моменты превращались в горячие, почти безумные воспоминания, которые она даже не могла себе представить раньше. Гермиона понимала, что будущее неизбежно придёт — и оно её пугало. Неважно, каким будет исход эксперимента: хороший или плохой. Решения, которые им предстоит принять, будут иметь последствия, которые невозможно предугадать. Поэтому она решила перестраховаться. Она видела, как Малфой всегда отчитывался перед Кингсли за их промахи, выставляя только себя в дурном свете, если что-то шло не так. И теперь у неё закралось подозрение: что, если он решит сделать что-то неординарное, рискованное, вне их плана, чтобы защитить себя или проект? И… как она понимала уже сейчас, не ошиблась сделав это. Гермиона вспомнила о хранилище с омутом памяти. Сердце сжалось лёгким тревожным предчувствием — она не знала точно, что могло пойти не так, но интуиция буквально толкала её к действию, а она её почти никогда не подводила. Грейнджер вспомнила, как осторожно вошла в тот знакомый зал и подошла к омуту, осторожно опустив руки на мерцающую поверхность. — Просто на всякий случай, — шептала она себе. Гермиона извлекла все свои воспоминания, связанные с Малфоем, не пломбируя их и не подписывая. Девушка не хотела, чтоб кто-то другой мог их найти и воспользоваться. Только она по зову собственного сердца смогла бы их отыскать. Когда дело было сделано она отошла от омутa, глубоко вдохнув и её грудь наполнилась странным облегчением. Теперь Гермиона точно знала, что даже если что-то пойдёт не так, у неё есть путь обратно. И интуиция не подвела...