Догнать иллюзию

      Вспышки слепили. Оранжевый свет на заднем плане отдавал в висках тупой болью, от него подташнивало. Ассистенты роились вокруг, поправляли волосы, смахивали несуществующие пылинки, разворачивали плечо чуть левее. Каждое их прикосновение оставляло на коже неприятный зуд, от которого хотелось дернуться и стряхнуть с себя отпечатки.       В углу студии, уткнувшись в телефон, сидел Оскар. Спокойный, безучастный, ждал своей очереди как ни в чем не бывало. Даже не поднял головы, ни разу.       А британец ведь сейчас выглядел превосходно. Аккуратно причесан, собран, снова словно живой, окунувшийся в привычную среду, где все готовы были им восхищаться. И ни намека на ту разбитость, что еще неделю назад не отпускала его.       Идеальная картинка, которая сейчас отлично скрывала ширящуюся внутри пустоту. Столь долгожданное воссоединение почему-то вскрывало незажившие раны, а не дарило желанный покой.       Но Оскару было наплевать. И на весь этот вылизанный образ. И на то, что творилось в мыслях и в душе его напарника.       – Оск, твоя очередь, – подходя к австралийцу и чуть толкая его в плечо, позвал Ландо.       – А, ага, иду, – лишь машинально кивнул в ответ тот.       Фотосессия затянулась до вечера. Норрис чувствовал себя выжатым лимоном – улыбайся, поверни голову, посмотри в камеру, не в камеру, естественнее, живее... В висках пульсировала тупая боль от напряжения, а фальшивая улыбка настолько въелась в мышцы лица, что казалось, он уже не сможет от нее избавиться.       Только когда их посадили спиной к спине для совместных кадров, прежняя маска беззаботности соскользнула. Хотелось быть невыносимо заметным: шутить громче, смеяться ярче, заставить Оскара обернуться не потому, что так надо, а потому что он не смог бы не обернуться. Чтобы его взгляд задержался дольше чем на протокольные три секунды. Но австралиец, как всегда, был образцово-показательным: слушал фотографа, держал нужный угол, не отвлекался.       Когда они наконец закончили, Ландо поймал себя на том, что несется к месту, где до этого сидел Пиастри, там еще лежали его вещи. Да, отчаянно. Да, по-детски. Зато он точно подойдет.       Австралиец же двинулся следом, на ходу потянув промо-футболку через голову, ткань зацепила белую майку, на мгновение обнажив живот, линию загара, движение мышц. Норрис уткнулся взглядом в свои кроссовки. Шнурки. Сосредоточься на шнурках.       Оскар бросил футболку небрежным движением и замер. А потом посмотрел, не мимолетно, не вскользь, а по-настоящему, будто всё это время держал Ландо в слепой зоне и только сейчас позволил себе увидеть того, кто целый день так нарочито пытался привлечь внимание. Что-то промелькнуло в его лице. Британец не смог определить, что конкретно это было, но от этого стало почему-то еще тяжелее.       А потом слова слетели с губ сами собой:       – Не хочешь сходить поужинать? – вопрос повис в воздухе раньше, чем мозг успел включиться. – Расскажешь, как прошли твои каникулы дома.       – Да, почему нет, – особо не раздумывая кивнул Оскар с совершенно бесстрастной интонацией.       Слишком нейтрально. Как будто это было приглашение от простого коллеги, а не от… не от Ландо.       Ресторан был тихим. Слишком тихим. Камерным настолько, что Норрис различал смех пары за соседним столиком, звон бокалов, шелест ткани. Все эти звуки заполняли пространство, но не было того единственного, которого он так отчаянно ждал – голоса Оскара. Австралиец молчал уже минут десять, изучал меню с той же методичной сосредоточенностью, с какой обычно разбирал телеметрию. Страница за страницей, не поднимая глаз. Как будто они снова в том злополучном декабрьском дне перед финалом, и сейчас Пиастри надо найти решение, которое спасло бы его положение в чемпионате.       Ландо смотрел на него поверх винной карты, которую даже не пытался читать, и чувствовал, как тишина между ними становится физически ощутимой – давит на грудь, забирается под кожу. Мягкий свет свечей падал на лицо Оскара, и это было почти жестоко – показывать, насколько он может быть другим, открытым, теплым, когда на самом деле сидит за этим столом как на брифинге. Отстраненный. Недоступный. Полметра через стол. Километры на самом деле.       – Как Австралия? – наконец нарушил тишину Норрис, когда официант принял заказ и унес меню.       – Нормально, – Оскар пожал плечами. – Погода отличная. Вся семья снова в сборе. Ты знаешь, обычно. И это даже хорошо, такой контраст бывает приятен.       – Да, конечно. Могу себе представить…       Пауза снова повисла между ними. Ландо потянулся к бокалу с вином, сделал глоток. Потом еще один. Вино было хорошим – легким, с фруктовыми нотками, совсем не крепким. Он едва его почувствовал.       – А у тебя? – вдруг спросил Пиастри, и британец чуть не подавился. – Как провел время?       – Да так, – махнул рукой Норрис. – Смотался с друзьями на горнолыжный курорт. К семье тоже заглянул, а потом решил устроить себе пару дней тишины. Просто сидел дома, смотрел фильмы, которые добавлял в закладки на протяжении прошлого года…       Правда с привкусом лжи. Соленой и горькой одновременно. Все эти дни в одиночестве он как одержимый только и делал, что думал о том, когда они снова увидятся. Прокручивал в голове сотни сценариев этой встречи, каждый раз представляя, что скажет, как поведет себя, что почувствует.       Реальность, как всегда, оказалась разочаровывающе обыденной.       Принесли закуски. Оскар взял вилку, аккуратно наколол что-то на тарелке. Жевал медленно, задумчиво. Норрис следил за движением его челюсти, за тем, как он сглотнул, как дрогнул кадык под кожей.       Господи. Его и без того нестабильная крыша ехала сейчас с катастрофической скоростью.       – Хорошее место, – заметил Пиастри, оглядываясь. – Ты часто сюда ходишь?       – Первый раз, – признался Ландо. – Мне Макс посоветовал. Сказал, что тут спокойно.       – Ты разговаривал с Ферстаппеном после сезона?       – Нет, конечно, это рекомендация Фьютрелла, – Норрис чуть горько хмыкнул.       Разговор не клеился. Скользил по поверхности, как болид на мокрой трассе, ни контроля, ни сцепления, просто надежда на опыт, который поможет пройти поворот. Но в ушах стоял звук разлетающегося отбойника… Ландо допил первый бокал и налил себе второй. Оскар пил воду. Безупречный даже вне гоночного уикенда.       – Слушай, – начал было британец, но осекся.       Что он хотел сказать? Что за эти недели без него чувствовал себя неполноценным? Что каждый раз, открывая Инстаграм и натыкаясь на фотографии Оскара с семьей, с друзьями, улыбающегося и расслабленного, ощущал укол чего-то болезненного и липкого, похожего на ревность? Что сейчас, когда они наконец вместе, это ощущение никуда не делось, а только усилилось?       – Что? – Пиастри поднял на него глаза, карие, спокойные. В них не читалось ничего.       – Я рад, что мы встретились, – выдохнул Ландо. – Вот и все.       Уголок губ австралийца дрогнул в подобии улыбки:       – Я тоже.       Два простых слова, но почему-то от них стало легче. Норрис сделал еще глоток вина. Голова слегка закружилась. Странно. Он не допил даже второй бокал. Где он, пилот с репутацией заядлого тусовщика, и всего пару бокалов вина? Но голова кружилась, как после целой бутылки виски, которую он залпом выпил.       Хотя, может быть, причина была вовсе не в алкоголе. А в человеке, что сидел напротив и всего одним своим присутствием пьянил лучше любого крепкого напитка. В том, как свет от свечи играл на его лице. В том, как он склонял голову, слушая. В том, как его пальцы обхватывали бокал с водой.       Ландо так пристально следил за каждым движением Оскара: за пальцами, скользящими по краю бокала, за плечами, чуть шевелящимися в такт, что не сразу понял, как он сам наклоняется вперед, тянется через стол, словно заворожённый и застывает на полпути, поймав на себе взгляд австралийца.       Он смотрел пристально, без отстраненности, без привычного укрытия за вежливостью. Впервые за этот бесконечный ужин смотрел на него, а не сквозь. Открыто. Слишком явно.       Ландо словно обожгло, рывком откинулся назад, спиной впечатался в стул так, будто пытался раствориться в обивке, снова стать прозрачным, каким кажется был все это время.       Потом что-то внутри щелкнуло. Упрямство, злость на себя, отчаянная смелость. Он выпрямился, перестал прятаться, встретил взгляд Пиастри, не отводя глаз, и чуть наклонил голову. Вызов и вопрос одновременно.       И под столом нога британца, почти без команды, просто потому что не могла не сделать этого, скользнула вперед. Коснулась края джинсовой штанины Оскара, едва-едва, на грани случайности. Он не моргал, ловя каждое изменение в лице напарника. И в ответ лишь легкое движение бровью, которое Норрис принял за одобрение.       Оскар не отстранился, не отдернул ногу, не сделал вид, что ничего не произошло. Просто продолжал смотреть, и в этом взгляде было что-то новое – не безучастность, а внимание. Настоящее, острое.       Ландо осмелел. Надавил чуть сильнее, скользнул выше по голени. Сердце колотилось так громко, что казалось, весь ресторан слышит.       Что-то изменилось в лице австралийца. Взгляд стал тяжелым, сфокусированным, как перед обгоном на последнем круге. Он подался вперед, рука нырнула под стол и сжала ногу британца. Уверенно. Недвусмысленно.       – Тебе на сегодня хватит вина, – произнес Пиастри, ровным, почти скучающим тоном.       И тут же вновь выпрямился, наращивая дистанцию и оборачиваясь, чтобы позвать официанта и попросить счет.       Ландо сидел неподвижно, пульс колотился в висках. Что это было только что? Провокация? Случайность? Или та самая грань, которую они оба отчаянно делали вид, что не видят?       Когда они выходили из ресторана перед глазами британца все немного начало двоиться, какое-то неправильное вино подавали в этом заведении…       Оскар, наблюдая за тем, как безуспешно его напарник пытается сфокусироваться хоть на чем-то в пространстве, лишь тяжело выдохнул и бросил короткое:       – Я вызову такси и провожу.       Это был не вопрос, строгая констатация факта. И сейчас британцу нисколько не хотелось этому сопротивляться. Даже наоборот.       Машина подъехала довольно быстро и вскоре повезла их по нешироким улочкам.       Они остановилась у дома Ландо. Оскар расплатился и помог британцу выйти.       Подъем по лестнице превратился в испытание. Ноги путались, ступени множились перед глазами. Норрис неудачно споткнулся на третьем пролете и чуть не полетел считать порожки носом, но, к счастью, австралиец вовремя его подхватил.       – Осторожнее, – тихо сказал он, обхватывая британца за талию.       Ландо обмяк в его руках, позволяя себя вести. Пиастри довел его до квартиры, аккуратно поддерживая, и Ландо был только рад такому исходу. Тепло ладони на боку жгло даже сквозь ткань легкой куртки. Хотелось прижаться ближе, утонуть в этом прикосновении, но он сдерживался из последних сил.       В квартире Оскар практически донес его до спальни и сгрузил на кровать. Норрис упал на матрас с облегченным выдохом. Австралиец рухнул рядом, измотанный этими внезапными физическими нагрузками.       – Устал? – хмыкнул Ландо, аккуратно поворачивая голову.       – Ты тяжелее, чем кажешься, – буркнул Пиастри, но в его голосе не слышалось настоящего укора.       Они лежали рядом, плечом к плечу. Ландо непоколебимо тянуло в сон, но тело лежащего рядом манило так сладостно, что он, собрав последние силы, перевернулся на бок и устроился у Оскара на груди.       Австралиец замер. Норрис чувствовал, как участилось его дыхание, как напряглись мышцы под щекой. Но он не оттолкнул его. Не отстранился.       – Лан, – тихо позвал Пиастри.       – М-м? – тихо донеслось в ответ.       – Ничего. Спи.       И он закрыл глаза, слушая ровное биение сердца под ухом. Засыпая, он думал о том, что это – самая лучшая награда за все испытания, что он прошел за время их разлуки.       Через время Ландо судорожно вдохнул, распахивая глаза и чувствуя полную дезориентацию. Провел рукой по скомканному одеялу и простыням. Холодные. А он совершенно трезв.       На часах было около четырех утра.       Пустота рядом с ним на кровати била больнее, чем если бы его ударили на самом деле. Он сел, провел ладонями по лицу. На голове все свалялось в один комок от так и не смытого лака для волос, а футболка была измята и пропитана потом. Видимо, он судорожно ворочался во сне.       Во сне.       Во сне, который он не так уж и хотел видеть, когда вернулся после фотосессии в гордом одиночестве и решил прилечь «всего на минутку».       Оскар не пошел с ним ужинать. Потому что в реальности британец так и не решился на это предложение. Они коротко распрощались в дверях студии, и он поехал домой один, заказал еду и даже не притронулся к ней, просто упал на кровать измотанный эмоциями от этого бесконечного дня.       И ему приснился этот чертов ужин. Эта игривая близость. Эта забота.       Норрис откинулся обратно на подушки и уставился в потолок. В груди саднило от пустоты. Он протянул руку в сторону, туда, где во сне лежал Пиастри, и сжал пальцы на холодной простыне.       А за окном расстилалась ночь, словно отражая ту тьму, что все это время жила в его груди.