Догнать иллюзию

      Вдох.       Последние дни нередко шли дожди, небо постоянно затягивало серостью. Но сегодня январское солнце пробилось, обманчиво теплое, оно скользило по трассе и паддоку тонкими лучами. Только холод, колющий изнутри, оно не могло прогнать.       Ландо стоял у металлической сетки между пит-лейном и трассой. Вокруг все кутались в куртки: механики, инженеры, пилоты, ждущие своей очереди. Мимо с ревом пронесся черный болид. Оскар. Последние круги первой сессии заключительного дня тестов.       Текущая ливрея превращала их Макларен на трассе в черную вспышку, в эпицентре которой находилось это заледеневшее подобие человека. Британец невольно усмехнулся собственной формулировке.       Узнаваемый гул мотора вновь нарастал. Ландо проследил взглядом, как болид входит в поворот, идеально проходит апекс, срывается на прямую. Безупречно. Как всегда у Пиастри – методично, выверенно, без эмоций. И это уже было заявлением: австралиец готов вцепиться в любую возможность, которую даст грядущий сезон.       Короткий выдох.       Вспышка в сознании, нахлынувшие воспоминания. Конец ноября. Лас-Вегас. Двойная дисквалификация. И жалкая попытка вернуть ускользающий из рук контроль. Он просидел под ледяным душем в своем номере почти час, бессмысленно уставившись в стену. Карточный домик надежд на чемпионство рассыпался тогда в одночасье. Каждая карта падала медленно, методично, насмешливо – он был так близко, но этого недостаточно. В тот момент хотелось погрузиться на самое дно, где никто не смог бы его найти, где можно было бы просто перестать существовать на какое-то время.       Но тогда сквозь пронзительный яркий свет ванной комнаты к нему потянулась рука. Теплая, настойчивая. Оскар. Он пришел, несмотря на то что сам был разбит не меньше. Он остался, когда проще было бы уйти. Заботился с той интенсивностью, от которой хотелось раствориться. Но уже не в ледяном потоке воды, а в этом внимании, в этих прикосновениях, в тихих словах поддержки, которые постепенно перешли в такую привычную для них озорную перепалку.       Именно тогда Ландо показалось, что все наконец-то налаживается. Что они смогли открыться друг другу. Что стена между ними если не рухнула, то хотя бы дала трещину, сквозь которую можно протиснуться. Но нет. Спустя считанные дни непроницаемая преграда выросла снова, еще выше, еще толще.       Может быть, это было обычное взаимопонимание на фоне общей проблемы? Два человека, которым одинаково хреново, цепляются друг за друга – инстинкт выживания, не больше. А он, идиот, вообразил, что это значит нечто большее.       Чуть теплая вода коснулась его щек.       Вой мотора нарастал, а потом стих – болид Оскара свернул на пит-лейн и пропал в боксах. Британец застыл у сетки, не в силах сдвинуться с места. Ветер трепал волосы, холодил лицо, но даже это по-прежнему казалось далеким, ненастоящим.       – Ландо! Норрис! Чемпион, чего завис? – окликнул его подошедший механик, выдергивая из воспоминаний.       Последнее обращение вонзилось иглой в саднящее место. Чемпион. Точно. Он победитель, а Оскар остался третьим – даже не вторым. Тогда, в Лас-Вегасе, они были почти в одинаково хреновой ситуации, но к финалу сезона пропасть между ними обрела форму: очки, позиции в турнирной таблице, титул.       Норрис мотнул головой, пытаясь стряхнуть вязкие мысли, и двинулся к боксам. Внутри царила привычная суета: механики возились с болидом, инженеры склонились над мониторами, перекидываясь короткими фразами. Посреди этого упорядоченного хаоса стоял Пиастри, только что снявший шлем и рывком стянувший подшлемник. Волосы растрепаны, на лбу блестят капли пота, щеки раскраснелись от жара, который только недавно обнимал его в кокпите.       Ландо замер в дверях, наблюдая, как Оскар обернулся на своего гоночного инженера, кивнул, поспешно ткнул куда-то в экран. Собранный. Деловой. Для него день почти закончился, а он все еще не остановился.       – Как тебе ощущения от машины сегодня? – будничным тоном наконец спросил Норрис, поравнявшись с напарником.       – А, – Пиастри чуть повернул к нему голову. – Продуктивно. Много кругов, все стабильно. Думаю, по телеметрии ты уже все видел.       Голос ровный, безэмоциональный. Словно отчитывается перед боссом команды, а не разговаривает с человеком, который несколько месяцев назад засыпал на его груди.       – Поедешь в отель или останешься до вечера? – уточнил Ландо, пытаясь придать голосу непринужденность.       – Останусь, пожалуй, – Оскар вытер лицо полотенцем. – Интервью еще записать надо. Плюс твоя программа отличается от моей сегодняшней. Полезно будет посмотреть на данные.       – А, хорошо. Я пойду тогда погреюсь пока у себя…       Британец развернулся, не дожидаясь ответа. Каждое слово Пиастри было правильным, логичным, профессиональным. И абсолютно пустым.       Ландо направился в свою пилотскую комнату, но у самой двери остановился. Прислонился спиной к холодному металлу, будто тот мог удержать его на ногах. Руки машинально нырнули в карманы куртки, пальцы сжались в кулаки.       «Надо будет еще интервью записать»... Оскар даже не посмотрел на него нормально, когда говорил. Будто Ландо – просто еще один человек в гараже. Еще один механик. Еще один инженер.       А ведь раньше австралиец нередко задерживал взгляд на долю секунды дольше необходимого. Эти микромоменты, которые Норрис коллекционировал, как идиот, складывая их в какую-то жалкую мозаику надежды.       Несколько пузырьков скользнули на поверхность.       Вечерняя работа на трассе вытеснила все остальное. Британец погрузился в знакомую последовательность: инструктаж, выезд, круги, обратная связь инженерам, корректировки, еще круги. Болид ощущался хорошо, отзывчиво, точно. Новый регламент, вероятно, не должен был выбить их из успешной колеи прошлых лет.       Когда он наконец вернул болид в боксы и выбрался из кокпита, солнце уже клонилось к закату. Он наконец вновь был в отличном настроении. Тот редкий случай, когда и техника работает как надо, и ты сам на пике формы. Первые предсезонные тесты подошли к концу, и хоть впереди предстояло еще много работы, нынешние результаты оставили после себя приятное послевкусие.       Британец вышел на пит-лейн, чтобы поймать последние лучи заходящего солнца. Трасса пустела, команды сворачивали работу, где-то уже грузили оборудование. В воздухе пахло резиной, выхлопными газами и той особенной смесью масла с бензином, которая для пилотов была словно дорогой парфюм.       Он стоял, посреди этой привычной, почти родной обстановки, и впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на покой. Как же удивительно приятно вернуться к тому, что стало рутиной. Может, все не так уж плохо? Может, достаточно просто перестать копаться в себе и наслаждаться тем, что есть?       Когда солнце наконец скрылось за горизонт и воздух стал по-настоящему пронизывающим, Ландо двинулся к своей пилотской комнате. План был прост: переодеться, попрощаться с командой и раствориться в наступающей барселонской ночи. Он почти дошел до двери, когда из полумрака коридора метнулась рука и втащила его в небольшой закуток.       Спина британца столкнулась со стеной резко, неожиданно. Сердце взлетело к горлу, мурашки рассыпались по коже. Пиастри замер в паре сантиметров от него, так близко, что можно было почувствовать его дыхание. Ладонь австралийца скользнула по шее Ландо вверх, потом он чуть надавил, а большим палацем медленно провел по линии челюсти, оставляя за собой горячий след.       Воздуха оставалось совсем немного и от этого в груди начал разливаться болезненный жар.       – Думаешь, я не замечаю? – шепот Оскара ударил прямо в ухо, его голос словно скользил по коже, манил и одновременно пугал. – Как ты на меня смотришь. Как немеешь, когда я рядом. Как прячешь то, что творится у тебя в голове.       Норрис практически не мог дышать. Рука Пиастри на его шее была одновременно нежной и властной. Он чувствовал тепло его тела, ощущал дыхание на коже. Хотел ответить что-то, но язык не слушался, а в горле пересохло.       – Я вижу каждую мысль в твоей голове. Каждую фантазию, – продолжал Оскар, его губы почти касались уха напарника. – Я вижу тебя насквозь, Лан…       Это обращение растаяло на языке австралийца, но отразилось вспышкой в широко распахнутых глазах Норриса. А рука Оскара уже скользнула в кудри на затылке британца, пальцы сжались, заставляя запрокинуть голову. Ландо выдохнул прерывисто, почти стоном, и закрыл глаза. Сердце колотилось так яростно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Пропускало удар за ударом, пыталось остановиться вовсе.       – Но я не дам тебе того, что ты хочешь так просто, – прошептал Пиастри и на его лице отразилась какая-то неестественная, дьявольская улыбка. – Тебе нужно доказать, что ты достоин этого. Что ты достоин меня.       Легкие раздирало от нехватки воздуха, грудь сдавила тяжесть воды.       Он вынырнул, не в силах больше цепляться за ускользающий образ. Хватал воздух судорожно, непоследовательно, истошно. Вода стекала по лицу, волосы облепили голову мокрым комком, пальцы свело судорогой.       Осколки воспоминаний еще метались вихрем оставляя грубые, неровные раны в его сознании. Он снова потерял грань между реальностью и фантазиями, просто пытаясь упорядочить все события прошедшего дня.       Норрис уперся руками в края ванны, все еще пытаясь отдышаться и взять себя в руки. Он не отдавал себе отчета, где проходит граница между реальностью и порождением его больного, отчаянного воображения. Осторожно провел пальцами по шее, там, где в этом проклятом видении находилась ладонь Оскара. Видение. Наваждение. Галлюцинация, черт возьми. Можно называть как угодно, лишь бы помнить одно: ничего этого не было. Тесты, обсуждение машины, воспоминания о Вегасе – да. Властный и самодовольный напарник – нет. Точнее напарник был. Холодный, сосредоточенный и правильно отстраненный.       Ландо снова погрузился под воду. На этот вечер остался только один мотив, одно желание – раствориться, чтобы перестать что-либо чувствовать. И, возможно, хотя бы это выйдет не так уж и плохо…