Догнать иллюзию

      Оскар всегда любил бывать дома – не важно, было это начало сезона, середина или конец. А бывать дома ради Гран-при Австралии было особенно приятно: толпы его фанатов, которые в этом году создадут целое желто-зеленое море на специальной трибуне.       И вот из иллюминатора уже виднелся зеленеющий кусок суши.       Австралиец прислонился лбом к холодному стеклу, наблюдая, как самолет снижается. Знакомые очертания побережья, городская застройка, уходящая вглубь материка. Дом. Каждый раз это слово отзывалось теплом в груди, даже если визит длился всего несколько дней.       До первой практики оставалось два дня. Два дня, которые обещали быть насыщенными: выходы перед фанатами в сторе, специальное барбекю, ужины с местными спонсорами. Пиастри невольно поморщился. Он понимал необходимость всего этого, но после напряженных тестов в Бахрейне и последовавшей работы в MTC хотелось просто перевести дух. Побыть с семьей. Вдохнуть полной грудью родной воздух.       Впрочем, выбора не было.       Следующие дни пролетели в череде улыбок, рукопожатий и автографов. Оскар старался быть открытым – насколько позволяла его природа. Рядом с Ландо он всегда казался блеклым: британец излучал энергию, заражал весельем, легко находил общий язык с кем угодно. А австралиец оставался собой – сдержанным, методичным, чуть отстраненным.       И вот наступил четверг. Первый официальный медиа-день нового сезона.       Пиастри приложил карточку к турникету и двинулся по паддоку к моторхоуму Макларен, погруженный в мысли о предстоящем дне. Но внезапно позади раздался смех – чуть надрывный, но звонкий и заразительный. Он узнал бы этот смех из тысячи.       Ландо.       Чуть взъерошенный, явно недоспавший, но от этого не менее энергичный британец что-то воодушевленно рассказывал Карлосу, размахивая руками. Испанец ловил каждое слово, подначивая в ответ.       Что-то неприятно кольнуло в груди.       Оскар поспешно выдохнул и прибавил шаг. Сегодня компания Ландо и так обеспечена ему на целый день, не стоило вмешиваться. Хотя часть его – та самая, которую он старательно игнорировал – хотела обернуться. Подойти. Услышать, о чем они говорят, что заставляет Норриса смеяться так искренне.       Но вместо этого австралиец ускорил шаг, не оглядываясь.       Когда Оскар сменил черную футболку на командное поло, к нему постучалась сотрудница команды – пора было выдвигаться в фан-зону.       Перед сценой уже собралась громогласная толпа. Когда Ландо с Оскаром вышли из-за кулис, люди разразились радостными возгласами. Пиастри чуть смущенно улыбнулся и помахал собравшимся.       Тепло. От их поддержки становилось тепло, несмотря на привычную сдержанность. Это были его люди, его фанаты, те, кто болел за него с самого начала карьеры.       Ведущая начала задавать вопросы об ощущениях перед предстоящим сезоном, о том, как чувствует себя Оскар перед таким количеством его фанатов. Австралиец старался говорить открыто, насколько мог.       – Это невероятно, честно, – признался он, и в голосе звенел трепет. – Видеть столько желто-зеленого, знать, что все эти люди приехали сюда ради... ради меня. Я безумно признателен за такую поддержку.       Рядом Ландо улыбался и подбадривающе кивал. Пиастри поймал его взгляд – теплый, почти гордый, словно напарник радовался этому успеху не меньше, чем своему собственному.       От этого взгляда что-то сжалось в груди…       Одной из активностей стало рисование австралийского пейзажа баллончиками на больших холстах. Оба пилота погрузились в задачу.       Австралиец сосредоточенно выводил какую-то зелено-фиолетовую абстракцию. Получалось что-то странное, но он упрямо продолжал. Рядом Ландо хохотал над собственным творением, которое выглядело как не менее концептуальное нагромождение линий.       – Не смей смеяться над моим шедевром! – возмущенно заявил британец, когда Оскар не сдержал усмешки.       – Я не смеюсь, – соврал Пиастри, отступая на шаг.       Эта атмосфера накрыла его с головой. Камеры, внимание сотен людей вокруг, пристальные взгляды – все отступило. Он просто позволил себе быть здесь, в этом моменте. Рядом с Ландо и его заразительным, совершенно искренним смехом.       Как только Норрис отступил на шаг, любуясь результатом, Оскар не удержался – рванул к его холсту и размашисто закрасил уголок совершенно неподходящим цветом.       Британец нахмурился, но в его взгляде читалось скорее изумление, чем настоящая обида. Будто он никак не мог поверить, что его спокойный напарник способен на такое.       Австралиец только улыбнулся – широко и свободно. На душе было странно легко, почти радостно. Оказывается, иногда можно просто дурачиться. И это нормально.       Когда в последний раз он позволял себе такое? Не думать о результатах, о телеметрии, о том, что скажут другие? Просто... быть?       Слишком давно.       Наконец покинув фан-зону, пилоты вместе двинулись в гостеприимство Макларен. Оскар бросил взгляд на Ландо. Даже неуемная энергия британца иногда иссякала – Норрис шел молча, погруженный в свои мысли, с невозмутимым лицом.       Пиастри нахмурился. Вот оно снова – это отстранение, этот уход в себя. Как тогда, в Бахрейне.       Там Ландо вел себя странно. Рассеянный, напряженный до предела. Несколько раз Оскар ловил на себе его взгляд – пристальный, почти отчаянный, но стоило обернуться, как напарник тут же отводил глаза.       А потом была та переговорная. Когда Ландо уронил планшет и уставился в пустоту за плечом Оскара. Когда его лицо исказилось, а дыхание сбилось. Когда он явно врал о головной боли и усталости.       Что-то было не так. Что-то серьезное.       – Ты как после Бахрейна? – решился нарушить молчание австралиец.       – А, да, более-менее, – кивнул Ландо, не встречаясь взглядом с Оскаром.       Более-менее. Что это вообще значит?       – У тебя точно все в порядке? – чуть нахмурившись, уточнил Пиастри. – Мне показалось, что...       – Да-да, все нормально, – перебил Норрис, натягивая улыбку. – Мне нужно время, чтобы войти в рабочий ритм. Старался выжать максимум из отпуска, теперь расплачиваюсь за это.       Ложь. Очевидная, неуклюжая ложь.       Оскар сжал кулаки в карманах, удерживаясь от порыва надавить сильнее. Потребовать правды. Но какое он имел право? Они были напарниками. Коллегами. Никем более.       – Лан, – начал австралиец, и британец резко поднял на него глаза. – Я не обижаюсь на тебя и все такое. Борьба есть борьба. Есть победитель и проигравший. Но я уступил тебе лишь в одном сражении, поэтому поблажек больше не допущу. Мы уже не единожды обсуждали: как бы нас ни сравнивали с Нико и Льюисом или с Марком и Себастьяном – мы не они.       Он не знал, откуда взялись эти слова. Может, от желания вернуть Ландо в настоящее, вытащить из того места, куда он постоянно проваливался. Может, от необходимости напомнить самому себе, что их партнерство – не война и не разрушение.       – Да, я помню об этом... – мотнул головой британец.       – Прошлый год остался в прошлом, не зацикливайся на этом. Точнее нет, зацикливайся, но в хорошем плане. Ты уже однажды смог победить, так что держись за этот запал, – продолжил Пиастри. – Наша борьба зачастую была завораживающей, и я хочу это продолжать. В Макларен и с тобой. И вообще, почему я тебя пытаюсь растормошить? Кто из нас действующий чемпион?!       Последняя фраза прозвучала почти с отчаянием. Потому что Оскар действительно не понимал – почему человек, достигший вершины, выглядит таким... потерянным?       – Прости-прости, все правда в норме, тебе не стоит так утруждаться в попытке привести меня в чувства, – наконец искренне улыбнулся Ландо. – Значит, все как прежде?       – Все как прежде, – согласно кивнул австралиец.       Хотя оба знали, что это не совсем правда. Может, даже совсем не правда.       Пиастри за эти годы настолько привык ощущать присутствие Ландо где-то рядом – его энергию, его смех, его хаотичность, – что мгновенно улавливал, когда с напарником что-то шло не так. И в последнее время что-то действительно шло не так, но британец проявлял удивительную упертость в попытках отрицать это.       Ландо был далеко не самым стабильным человеком, но даже в этой нестабильности существовало свое понимание нормы. Сейчас оно явно находилось в дисбалансе. И Оскар пока не решил, точно ли ему надо пытаться докопаться до истины.       С одной стороны – он хотел помочь. Хотел быть тем, к кому Ландо мог прийти, когда становилось тяжело. Как в Лас-Вегасе, когда британец позволил себе быть уязвимым, а австралиец – заботиться.       С другой – страх. Что если копнет глубже и обнаружит что-то, к чему не готов? Что если между ними действительно что-то сломалось окончательно после прошлого сезона?       Их тандем был безупречен. В борьбе они не хотели уничтожить друг друга – они заставляли работать больше, стремиться выше, вникать глубже в каждую мелочь. Эти стремления всегда жили в Оскаре, но рядом с Ландо они возводились в абсолют. Быть лучше, сиять ярче, блистать безукоризненно. Не чтобы затмить британца, а чтобы встать с ним вровень.       Лед и пламя. Свет и тьма. Штиль и буря.       Они были воплощением противоположностей, но при этом дополняли друг друга. Этот баланс был хрупок, и каждому приходилось трудиться ради его сохранения.       Только Пиастри чувствовал: последнее время равновесие опасно накренилось.       В моторхоуме их уже ждала небольшая съемочная группа команды. Сегодня в планах еще была запись нескольких видео для соцсетей. Джетлаг даже по прошествии пары дней давал о себе знать, и обоим пилотам хотелось поскорее разобраться с этим и вернуться к отдыху.       Удивительно, но перед камерой Ландо ощутимо взбодрился, и это не могло не успокаивать австралийца. Поэтому он сам не заметил, как завис, пристально разглядывая напарника, который что-то воодушевленно вещал.       Осознав ситуацию, про себя Оскар лишь отметил: «Фанаты такое любят, так что пиарщики скажут мне спасибо за хороший отыгрыш».       Только отыгрышем это никогда и не было. Но вслух об этом говорить не стоило.       Они записывали уже третий дубль какой-то глупой игры с заменой чисел словами. Ведущая тяжело вздохнула и объявила начало четвертой попытки, но Ландо никак не отреагировал. Просто смотрел куда-то вбок, за край камеры, туда, где была лишь пустая стена моторхоума. Смотрел так пристально, будто там находилось что-то невероятно важное.       – Ландо? – позвала ведущая.       Ничего.       – Ландо, – громче повторила она.       Британец вздрогнул.       – Что? А, прости, задумался. Еще раз, что мы делаем не так?       Ведущая улыбнулась понимающе и повторила. Ландо кивнул и даже ответил что-то шутливое, чтобы разрядить атмосферу. Но Пиастри продолжал смотреть на него. На напряжение в плечах. На то, как британец избегал смотреть в ту сторону снова, словно боялся, что там увидит.       Что он там видел?       Закончив со съемками и сменив одежду на ту, в которой приехали утром, пилоты двинулись к выходу из паддока. Но в один момент их окружила кучка репортеров. Оценив бесстрастное выражение лица австралийца и нервно хмыкнув, они всецело сосредоточились на британце.       Оскар привычно отступил на полшага, позволяя Ландо занять центр внимания. Так было всегда – британец был лицом команды, любимцем публики, тем, кого хотели видеть и слышать. А австралиец предпочитал оставаться в тени.       Раньше это его вполне устраивало.       – Ландо, мы знаем, что ты любишь приезжать в Австралию. Какая твоя любимая вещь здесь? – спросил один из журналистов.       – Мой напарник, – не раздумывая ни мгновения, четко ответил Норрис, указывая рукой в сторону Оскара.       Время на секунду замерло.       Пиастри застыл, не веря собственным ушам. Ландо... только что назвал его своей любимой вещью в Австралии? Вот так, без подготовки, без шутливой интонации – просто констатировал факт?       От такой пронзительной честности британца даже австралиец не смог сдержаться. Он почувствовал, как щеки окрасило тепло, а из груди вырвался непроизвольный смешок, расцветая улыбкой на губах.       Оскар опустил голову, прячась от камер и любопытных взглядов репортеров. Но погасить улыбку не получалось – она расползалась сама собой, такая неконтролируемая и искренняя.       «Мой напарник».       Два простых слова, но они отзывались эхом в груди, теплом разливаясь где-то в районе сердца.       После еще парочки вопросов журналисты наконец расступились.       Пиастри шел рядом с Ландо, все еще чувствуя на губах остатки той глупой улыбки. Британец болтал о чем-то – кажется, о планах на вечер, – но австралиец слушал вполуха, погруженный в собственные мысли.       Может, между ними действительно не все потеряно? Может, этот баланс еще можно сохранить?       Они распрощались у машин – коротко, буднично. Ландо помахал рукой и скрылся в авто, где его уже ждал водитель.       А Оскар остался стоять еще несколько секунд, глядя вслед уезжающей машине. Потом тряхнул головой и направился к своей.       По просьбе команды австралиец остановился в отеле вместе со всеми, поэтому вечером, когда дверь номера наконец хлопнула у него за спиной, Оскар облегченно выдохнул. Первый день уикенда подошел к концу.       Он собирался принять душ, но телефон завибрировал – сообщение от мамы. Пиастри улыбнулся, отвечая на вопросы о том, как прошел день.       Когда он наконец поднял взгляд от экрана, что-то заставило его обернуться к двери. Инстинкт? Звук, который он не осознал? Австралиец не знал. Просто внезапно почувствовал, что снаружи кто-то есть.       Оскар подошел к двери и еще раз прислушавшись постарался беззвучно ее приоткрыть.       Ландо. Британец стоял в нескольких метрах от своего номера, застыв посреди коридора. Просто стоял, уставившись в стену. Не моргал. Не двигался.       Пиастри нахмурился. Стена была пустой. Обычная гостиничная стена с неприметными обоями.       Прошла минута. Другая. Ландо продолжал стоять.       Австралиец уже собрался шагнуть в коридор, спросить, все ли в порядке, когда британец резко встрепенулся. Провел рукой по лицу. Быстро направился к своей двери и скрылся в номере.       Оскар медленно отступил в глубь комнаты.       Что это было?       Пятница началась рано, хоть первая практика и была только в половине первого по местному времени.       В боксах царила привычная суета – механики готовили машины, инженеры проверяли данные, пилоты облачались в комбинезоны. Пиастри методично застегивал молнию, когда краем глаза заметил Ландо.       Британец стоял у монитора с телеметрией. Стоял и смотрел. Но глаза его были пустыми – смотрел сквозь экран, в никуда. Лицо безэмоциональное, почти отсутствующее.       – Ландо, ты видел данные третьего сектора? – спросил подошедший инженер.       Норрис вздрогнул:       – Что? А, да, видел. Все отлично.       Он не видел. Оскар знал по этому невидящему взгляду.       Инженер кивнул и отошел, ничего не заметив. Но австралиец продолжал смотреть на напарника. Ландо провел рукой по лицу, потряс головой, будто прогоняя что-то. Потом начал натягивать шлем и направился к машине.       Профессионализм на первом месте. До конца. Даже когда что-то явно шло не так.       Первая практика прошла нормально. Вторая тоже. Ландо показывал хорошее время, работал с инженерами, улыбался в камеры. Как всегда.       Но Пиастри видел. Видел, как на секунду взгляд британца становился отстраненным. Как руки иногда сжимались в кулаки без причины. Как он иногда оборачивался резко, будто услышав что-то за спиной, но там никого не было.       И каждый раз австралиец чувствовал, как что-то тревожное шевелится в груди.       Ночь на субботу выдалась беспокойной. Оскар долго ворочался, не в силах уснуть. Мысли крутились вокруг Ландо – его странного поведения, отсутствующих взглядов, той сцены в коридоре.       Что с ним происходило?       Квалификация в субботу прошла приемлемо для первого уикенда. Пиастри занял пятое место, Ландо – шестое. Неплохой результат для начала сезона с новым регламентом.       В медиазоне после квалификации австралиец краем глаза наблюдал за напарником. Ландо давал интервью, хоть и не улыбался особо, но отпускал шуточки в сторону Мерседес. Только когда камеры выключались, даже этот запал гас мгновенно. Лицо становилось напряженным, усталым.       Оскар хотел подойти. Спросить. Настоять на разговоре.       Но страх останавливал его. Страх переступить черту, которую они так старательно соблюдали. Страх услышать что-то, что разрушит тот хрупкий баланс между ними окончательно.       Поэтому он промолчал. Как и всегда.       Вечером в субботу австралиец вернулся в номер измотанным. Завтра гонка. Завтра ему нужно быть на пике. Сосредоточенным. Готовым.       Оскар быстро принял душ и забрался под одеяло. Прикрыл глаза. И почти сразу провалился в сон.       Его окутала тьма. Ощущение было почти физическим: невесомость, словно он завис в бескрайнем пространстве, где не существует ни верха, ни низа.       – Оск, – раздалось у него за спиной. – О-о-оск...       Каким-то образом он смог развернуться и увидел перед собой сидящего на коленях Ландо. Но британец, похоже, звал не его – его взгляд был направлен сквозь австралийца.       И в этот момент из Пиастри будто вырвали кусочек, который быстро обернулся его двойником и двинулся к Норрису. Оскар недоуменно нахмурил брови, наблюдая, как его призрачная копия подошла к напарнику и, присев на корточки, коснулась щеки Ландо.       Британец удивительно послушно склонил голову, подаваясь навстречу прикосновению.       Что-то в груди австралийца дрогнуло от этого зрелища, и он хотел проявить хоть какое-то возмущение, но даже не смог двинуться.       А потом снова появилось прежнее ощущение, и перед ним образовалась еще одна его копия, которая так же двинулась к британцу. Новый двойник опустился рядом с Ландо и бережно обнял его за плечи.       Глаза истинного Оскара распахнулись в шоке – он еще не успел осознать, что происходит. Его тело охватила дрожь, а затем – трансформация. Десятки, сотни фрагментов его существа начали обращаться новыми копиями. Двойники один за другим устремлялись к Норрису, окружая его все более плотным кольцом.       Теперь они не касались британца – просто стояли вокруг. Десятки. Сотни. Безмолвные. Неподвижные. Наблюдающие.       А Ландо в центре этого круга медленно загорался.       Свечение началось в груди – яркое, пульсирующее. Растекалось по венам, превращая кожу в полупрозрачный пергамент, сквозь который пробивалось пламя. Языки огня танцевали под кожей, выжигая что-то изнутри.       Ландо не кричал. Не сопротивлялся. Просто стоял на коленях, запрокинув голову, пока огонь пожирал его.       И смотрел на Оскара. Только на него. Сквозь кольцо безмолвных двойников.       Смотрел так пронзительно и отчаянно, что у австралийца перехватило дыхание.       – Оскар, пожалуйста... – сорвалось с губ британца.       Пламя разгорелось ярче, поглощая его целиком. Но он оставался невредимым в эпицентре этого пожара. Только одинокая слезинка скатилась по щеке. Он протянул руку сквозь языки огня:       – Оскар, пожалуйста... Пожалуйста, спаси меня.       И когда последний звук сорвался с его губ, все двойники разом повернулись к своему прообразу. Сотни лиц. Сотни пустых глаз.       Они хищно оскалились. И ринулись вперед.       Пиастри резко распахнул глаза и рывком сел на кровати.       Сердце колотилось бешено, дыхание сбилось, все тело было покрыто холодным потом. Он провел дрожащей рукой по лицу, пытаясь унять дрожь.       Кошмар. Это был просто кошмар.       Австралиец почувствовал, как все его тело бросило в жар. Копии. Горящий Ландо. Просьба о спасении.       Что это было?       Десяток мыслей разом хлынули в голову. Подсознание пыталось ему что-то сказать – это очевидно. Но что именно?       «Спаси меня».       Голос Ландо все еще звучал в ушах – отчаянный, молящий. И тот взгляд, полный боли и надежды одновременно.       Может, британец действительно нуждался в спасении? От чего-то, что мучило его в Бахрейне и здесь, в Австралии? От того, что заставляло смотреть в пустоту и врать?       А те копии...       Оскар сжал простыню. Нет. Он не будет об этом думать. Не будет анализировать, почему его подсознание выдало именно такую картину. Почему сотни его копий окружали Ландо. Почему он хотел быть рядом, хотел помочь, но не мог.       Австралиец резко тряхнул головой.       На прикроватной тумбочке зазвонил будильник. Утро воскресенья. День гонки.       Времени раздумывать долго не было. Сейчас график расписан по минутам. Через час он должен быть в паддоке.       Пиастри поднялся с кровати, стараясь отогнать остатки сна. Но образ горящего Ландо продолжал стоять перед глазами.       Воскресенье вроде бы началось как обычно. Брифинги, разминка, проверка машины. Установочный круг.       Оскар сидел в болиде, ожидая сигнала выезжать. Машины одна за другой покидали боксы. Его очередь. Он выехал на пит-лейн, ускорился, вошел в первый поворот.       И тут что-то пошло не так.       Пронзительный оглушающий скрип. Машину резко повело. Австралиец инстинктивно дернул руль, но было уже поздно. Удар. Сильный, резкий. Волна боли прокатилась по телу.       Тишина в шлеме. Только его собственное учащенное дыхание.       – Оскар, ты в порядке? – голос инженера в наушниках.       – Да, – хрипло ответил он.       Он разбил болид. На установочном круге. Даже не начав гонку.       Дальше – пелена. Медицинский осмотр. Вопросы. Извинения перед командой. Немые взгляды механиков.       Пиастри стоял посреди боксов и думал только об одном: где Ландо? Видел ли он аварию? Что подумал?       Он огляделся – британца нигде не было. Ушел готовиться к своему старту. Правильно. Профессионально.       Почему-то от этого стало еще хуже.       Вечером Оскар сидел в самолете в Шанхай, наблюдая, как внизу исчезает родная земля. Не было времени даже достойно пережить эту катастрофическую неудачу. Впереди следующий этап. Новая гонка. Формула 1 никогда не ждет отстающих.       Рядом, через проход, дремал Ландо – голова откинута на подголовник, лицо расслаблено во сне.       Пиастри смотрел на него, вспоминая тот сон. Горящего Ландо. Протянутую руку сквозь пламя. Отчаянную просьбу.       «Пожалуйста, спаси меня».       Сон говорил не только о Ландо, понял австралиец. Он говорил о них обоих. О том, что они оба горели – каждый в своем пламени. Загнанные в угол собственными страхами и неспособностью быть честными.       Ландо горел в чем-то, чего Оскар не понимал. А сам Пиастри горел в собственной неспособности протянуть руку. Приблизиться. Спросить.       И спасение... спасение было не в том, чтобы просто протянуть руку. Спасение требовало чего-то большего. Чего именно – австралиец пока не знал.       Он откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза.       Впереди ждал следующий этап сезона. Новые гонки, новые битвы на трассе.       Но самое важное, кажется, происходило не на асфальте. А здесь, в пространстве между двумя людьми, которые так боялись сделать шаг навстречу.       Оскар не знал, готов ли он на этот шаг. Не знал, что будет, если наконец спросит – по-настоящему спросит – что происходит с Ландо. Не знал, выдержит ли их хрупкий баланс такой разговор.       Но после того сна, после этого уикенда, после всех странностей, что он видел...       Что-то внутри медленно смещалось. Менялось. Пока еще незаметно. Пока он сам не готов был это признать.       Но перемены уже начались.       И Пиастри больше не был уверен, что сможет просто стоять в стороне и наблюдать, как Ландо медленно сгорает в одиночестве. Даже если это означало войти в огонь, не зная, как из него выбраться.       Даже если для этого сначала нужно было понять, как вообще подойти к британцу, не разрушив окончательно то, что между ними еще осталось.       Австралиец открыл глаза и снова посмотрел на спящего Ландо.       Впереди был Шанхай. Потом Сузука. Майами. И много других трасс. Длинный сезон. Много времени.       Может, за это время он найдет ответы на вопросы, которые пока даже не знал, как задать. Или, может, Ландо сам даст ему подсказку, позволит приблизиться.       Оскар не знал. Но впервые за долгое время он хотел узнать.       И это, возможно, уже было началом.