Догнать иллюзию

      Ландо буквально рухнул на него.       Оскар едва успел перехватить напарника – тот навалился всем весом, и австралиец на долю секунды растерялся, не зная, куда девать руки.       Когда Норрис не ответил на проверочный звонок, Пиастри нашел самое простое объяснение и крепко за него держался: пьян, телефон где-то на полу, все в порядке. Но в клубе простые объяснения кончились. Остался затравленный взгляд – такой, будто Ландо не был уверен, что вообще находится в реальном месте. Дрожащие руки. И голос, обращенный в темноту раньше, чем к нему: «Ты настоящий?». Пиастри почувствовал, как тревога меняет форму – из легкого беспокойства во что-то плотное и холодное.       Впрочем, выбора у него не было. Он уже приехал, а значит – надо было разбираться.       Неподалеку от входа в клуб стояла машина с рыжим логотипом на дверце. Рядом, привалившись к капоту и потягивая удушливо дымную сигарету, скучал водитель средних лет. Оскар тяжело выдохнул, покрепче перехватил повисшего на нем Ландо и двинулся в его сторону.       Жестами – благо, телефон со схемой маршрута до отеля оказался под рукой – он объяснил, куда ехать. Водитель молча кивнул и затушил сигарету о подошву ботинка. Пиастри кое-как сгрузил британца на заднее сиденье, обошел машину и сел с другой стороны.       Когда автомобиль тронулся, взгляд австралийца невольно скользнул к напарнику. Ландо сидел совершенно расслабленный – голова откинута на подголовник, глаза закрыты. В свете уличных огней, мелькавших за окном, его лицо казалось неожиданно спокойным. И именно это спокойствие почему-то вызывало тревогу сильнее всего.       «Что же происходит у него в голове?»       Мысль пронеслась и осела где-то в груди. И прежде чем Оскар успел зацепиться за нее, она потянула за собой другую – старую, почти забытую.       Это произошло примерно через полгода после того, как он стал пилотом Макларен.       Телефон завибрировал поздним вечером. Сообщение от Ландо. Никакого приветствия, никаких объяснений – просто адрес. Несколько строчек геолокации и все.       Пиастри уставился в экран с искренним недоумением. Если это приглашение – где дата и время? Если ошибка – почему именно ему? Он тогда еще не очень понимал, как устроен Норрис изнутри, и потому, тяжело вздохнув, начал перебирать варианты тех, кто разбирается лучше: Дэн – бывший напарник, Карлос – бывший-бывший, Джордж с Алексом – старые друзья. В конце концов выбор пал на Сайнса.       

Оск:

Хэй, Карлос. Есть минутка?

      Smooth Operator (Карлос):       Да, конечно. Что-то случилось?       

Нет-нет, все в порядке. Просто Ландо прислал мне странное сообщение, и я подумал, что ты поможешь разобраться.

      Дай угадаю – там просто адрес?       Такая прозорливость несколько озадачила. Пиастри поспешно набрал ответ:       

Да. Но как ты понял?

      Это что-то вроде традиции, которой Дэн его научил. Если коротко – твой напарник сейчас по тому адресу собирается напиться в дрова. Тебе надо будет позвонить ему через пару часов, убедиться, что он в порядке, и если что – вызвать такси. Ну или съездить самому. По желанию.       

М, понял. Спасибо.

      Ага, удачи. И поздравляю!       Оскар тогда долго смотрел на это последнее слово. С чем? С приобретением новой головной боли в лице Норриса?       Потребовался почти год, чтобы понять.       Это были не просто сообщения с адресом. Это был маркер доверия – причем доверия крайней пробы. Эта традиция сидела в Ландо настолько глубоко, настолько прочно вросла в его привычки, что даже сейчас, когда между ними повисла завеса изо льда и натянутого молчания, он все равно – на автомате, не раздумывая – скинул адрес именно ему. Не Максу. Не Карлосу. Ему.       А ведь Карлос понял это уже тогда – по одному короткому диалогу в мессенджере.       Пиастри, который три часа разбирает телеметрию в поисках потерянных десятых. Который помнит расклад шин на каждом пит-стопе за весь сезон. Который, если верить Ландо, способен превратить в аналитику даже обычный завтрак. Ему понадобилось почти три года, чтобы сложить очевидное в очевидное.       «Поздравляю».       Он почти беззвучно выдохнул тихо и неотвратимо признавая. Не решение. Просто факт. Тот самый, который, оказывается, давно уже был неизменен.       – Оск? – Ландо еле шевелил губами.       – Да-да, – Австралиец чуть подался ближе. – Ты как?       – Уже лучше, – Британец кашлянул, почувствовав, как к горлу подкатывает желчь, и осторожно кивнул. – Мы едем в отель?       – Да. Ты не ответил на проверочный звонок, поэтому я приехал.       – Ох... – Норрис поморщился. – Я отправил тебе это дурацкое сообщение? Извини, не хотел нарушать твой покой.       – Все в порядке, – качнул головой Пиастри. – Мой покой был бы нарушен куда сильнее, если бы завтра утром нам пришлось искать тебя непонятно где.       Такси затормозило у входа в отель. Портье распахнул дверцу со стороны Ландо, и британец, собрав остатки воли в кулак, буквально вырвался на воздух. Но мир тут же покачнулся, и он вцепился в ближайшую колонну обеими руками.       Оскар молча наблюдал пару секунд. Потом вздохнул и подошел, подныривая ему под руку.       – Спасибо, – виновато выдавил Ландо, оседая на напарнике.       До лифта они добрались без лишних слов. Их номера были на одном этаже – это несколько упрощало задачу, потому что Норрису оставалось лишь переставлять ноги, а оказавшись в коридоре, он просто указал на нужную дверь. Ключ-карту в своем загуле он каким-то чудом умудрился не потерять.       В номере британец наконец отлип от плеча австралийца и, упираясь в стену, медленно побрел к ванной.       – Может, все-таки помочь? – шагнул следом Пиастри.       – Нет-нет, – Ландо поспешно мотнул головой и тут же пожалел об этом. – Я не так уж пьян, просто... чувствую себя не очень.       – Хорошо. Но я останусь, пока ты не ляжешь в кровать.       – Как скажете, мистер Пиастри, – выдавил Норрис что-то похожее на улыбку и скрылся в ванной.       Это обращение кольнуло где-то в груди Оскара. Но на лице не дрогнул ни один мускул.       Он пересек комнату и устроился в кресле у окна, не переставая прислушиваться к шуму воды за дверью. С Ландо он был знаком достаточно, чтобы мысленно держать наготове план действий на случай грохота и неизбежной после него ругани, когда придется ломиться в ванную к британцу, переоценившему собственную устойчивость. Однако за дверью царило завидное спокойствие. В конце концов наступила и благоговейная тишина, и вскоре Норрис шагнул обратно в комнату. Футболка, трусы, более или менее вертикальное положение и явно полегчавшая голова.       Оскар подошел и протянул ему стакан воды и пару таблеток, которые прихватил из своего номера еще когда выезжал на поиски.       – Спасибо, – Ландо закинул таблетки, даже не уточнив, какие именно. – Я ложусь. Ты можешь идти, день был длинным...       – Я побуду еще немного. Хочу убедиться, что ты точно в порядке, – спокойно возразил Пиастри, опускаясь обратно в кресло.       Британец нахмурился – слабо, почти без сил, – но спорить не стал. Просто нырнул под одеяло и закрыл глаза.       Оскар наблюдал, как постепенно разглаживается его лицо, как выравнивается дыхание. И только когда Норрис наконец засопел – ровно, по-детски беззаботно, – позволил себе хоть немного расслабиться.       Но ненадолго.       Потому что сегодня мысли не давали покоя и ему.       То, каким он застал Ландо в клубе. Этот затравленный взгляд, это бегство сквозь толпу, этот вопрос, брошенный в темноту: «Ты настоящий?» Все это пугающе перекликалось с тем сном накануне Гран-при Австралии. Горящий Ландо на коленях посреди темноты. Протянутая сквозь пламя рука. «Пожалуйста, спаси меня».       Тогда он решил, что это просто кошмар. Теперь не был так уж в этом уверен.       Пиастри смотрел на спящего напарника, и в голове медленно, почти против воли, начали выстраиваться воспоминания – не из этого месяца, а куда более ранние. Из времени, когда он еще не был в Макларен и наблюдал за Ландо не из соседнего бокса, а через экран телефона.       Он никогда не пропускал его публикации. Замечал каждую деталь в трансляциях, на интервью, на бекстейджах – как тот смеется, как фотографируется, как сдерживает раздражение после плохой гонки и как не всегда справляется с этим.       Что тогда думал тот, прежний Оскар? Он хотел быть похожим на Норриса – преданным команде даже в самые темные времена, верящим в лучшее, когда все вокруг рассыпается? Хотел оказаться рядом, чтобы согреться лучами, которые тот испускает? Или – и эта мысль всегда скользила мимо, слишком быстро, чтобы ее поймать, – хотел быть единственным, кто по-настоящему важен этому человеку?       Последнее было до неприличия откровенным даже в тишине чужого номера. Пиастри почти дернулся.       Но за эти годы между ними случилось слишком многое. Он узнал настоящего Ландо – не образ из социальных сетей, не легенду о любимце публики, а живого человека с его противоречиями, с его нестабильностью, с его растерянностью, когда кто-то оказывался по-настоящему близко.       Прошлый сезон не прошел для них легко. Он наложил отпечаток на каждого – и на их взаимоотношения в первую очередь. Оскар видел, как временами ломался Норрис – метался между чувством вины за то, что якобы отнимает у напарника шанс, и каким-то другим, более сложным чувством, которое британец и сам, кажется, не мог для себя назвать.       Сам же Пиастри не знал, как подступиться в такие моменты. Он умел разбираться в системах. Умел выдвигать гипотезы, искать аргументы, продумывать стратегии. Но к одной системе он за все эти годы так и не смог подобрать правильного ключа. И имя этой системы было Ландо Норрис. Британец неизменно вел себя ровно противоположно любому предположению австралийца – и, что самое странное, это не вызывало раздражения. Скорее наоборот: не гасило, а разжигало какой-то внутренний интерес.       А между тем все становилось только запутаннее с каждым новым Гран-при прошлого года, с каждой подвижкой в таблице чемпионата. Может, в какой-то момент Оскар и хотел бы просто махнуть на это рукой. Но у него тоже были амбиции – личные, упрямые, живущие в нем с детства. И то удушающее обстоятельство, что они лежали на одной чаше весов с чем-то совсем другим, с чем-то, что он пока не решался называть прямо, – это обстоятельство не давало ему покоя. Поэтому он замыкался. Уходил в расчеты, в телеметрию, в поиск правильного пути – того, что позволил бы минимизировать боль для обоих.       И, кажется, именно это стало основным камнем преткновения. Пока Пиастри методично выстраивал оборонительные линии, Ландо тонул в непробиваемом молчании напарника, принимая его за равнодушие.       Сейчас же Оскар смотрел на спящего Норриса и думал, что некоторые вещи не складываются в одну картинку, сколько ни пробуй. Например: этот человек выиграл у него чемпионат. И он же – единственный, рядом с которым Пиастри за последние полгода ни разу не ловил себя на желании оказаться где-нибудь в другом месте. Логики в этом не было никакой. Оскар был достаточно честен с собой, чтобы это признать, и недостаточно, чтобы понять, что с этим делать.       Он поднялся из кресла.       Взгляд против воли скользнул к пустому месту рядом с Ландо на кровати. К смятой половине одеяла, к подушке, которую тот во сне умудрился сдвинуть почти к самому краю.       «Может, остаться?»       Этот жалостливый голосок внутри он знал хорошо. И почти привычно его заглушил.       Все было одновременно слишком легко и слишком сложно. Пиастри не хотел просто быть рядом – он хотел разобраться, не ломая того, что еще держится. Вернуться к прежнему не получится – это он понял еще в конце прошлого сезона. Но, может, и не нужно возвращаться. Может, можно двигаться иначе – не вопреки прошлому, а от него. Только сначала требовалось понять, чего хочет каждый из них. И вот здесь все стопорилось…       Оскар тихо прикрыл за собой дверь и двинулся по коридору.       В своем номере он бросил взгляд на часы. До самолета оставалось чуть меньше трех часов – пора было выдвигаться. Их команда уже улетела в Лондон. Им с Ландо взяли билеты первым классом на ночной рейс: Норрис сбежал из отеля, не предупредив никого, кроме Оскара, тем коротким сообщением с адресом клуба, которого австралийцу вполне хватило.       Но сейчас – нет. Сейчас они никуда не полетят.       Пиастри достал телефон. Несколько минут просто смотрел в экран, слушая тишину, разливающуюся в коридоре. Потом открыл приложение авиакомпании и начал искать дневной рейс. Два билета.       Он не мог позволить им улететь сейчас. Ландо только что забылся – редкий, хрупкий покой после чего-то, что, судя по всему, терзало его не впервые. Нарушать это Оскар не собирался.       Билеты на дневной рейс нашлись быстро. Он выкупил оба, не раздумывая, отложил телефон и откинулся на спинку кресла.       За окном Шанхай медленно гас. Огни небоскребов тускнели в предрассветной дымке, и город, еще час назад оглушительно живой, становился тихим, почти нереальным.       Для Оскара за эти годы стало почти привычным – разрешать проблемы, о существовании которых Ландо зачастую даже не знал. Эта роль появилась сама собой, без каких-либо договоренностей. Просто в какой-то момент он обнаружил, что стал частью механизма под названием Ландо Норрис.       Он закрыл глаза.       Оскар был всего лишь винтик, ставший каким-то образом почти основополагающим элементом.       Даже если весь механизм этого не осознавал.