love feels like peace

«Самолет статистически считается самым безопасным видом транспорта. Вероятность погибнуть в авиакатастрофе крайне мала (примерно 1 к 8 000 000), что в разы безопаснее автомобиля». Коннор ненавидит летать. Его выводит из себя гул турбин, вибрирующий будто прямо в костях. Он ненавидит момент взлета, когда вжимает в кресло и сложно даже вздохнуть. Ненавидит заложенность в ушах, головную боль и ощущение полной беспомощности на высоте десяти тысяч метров. Самый безопасный, да? Даже сейчас, идя по гладкому полу терминала LAX, он все еще чувствует фантомную тряску под ногами, и уши закладывает, словно он в самолете. Все, чего хочется — добраться до дома, принять горячий душ, смыть с себя все мысли и лечь в собственную кровать, где ничего не дрожит, не качается и не попадает в турбулентность. Коннор устало трет глаза, его очки болтаются на горловине футболки — надевать их сейчас, ночью, кажется кринжем. Он вздыхает и пытается сфокусироваться на Франсуа, что идет немного впереди него. Коннор искренне завидует Хадсону с его умением спать абсолютно везде, потому что за все четыре часа полета ему не удалось заснуть ни на минуту. Ладно, еще немного. Кажется, Лора говорила, что пришлет за ним такси. Его агент просто настоящая фея-крестная. Даже сейчас она где-то с кем-то договаривается, планирует его встречи и расписание. Лора обещала прилететь завтра со всеми новостями, чтобы не заставлять его перебирать сотню писем и предложений. Он так ей благодарен, надо будет заказать ей цветы. Или что-то другое. Ему же можно так делать? Черт, он совсем не разбирается. Телефон в кармане вибрирует. Уведомления настроены всего на несколько человек, так что это либо Хадди, либо Лора, либо мама. Коннор достает его, видит сообщение от своего агента и ожидает, что там номер машины или имя водителя, но текст совершенно другой. Лора: Будь осторожен, ваш прилет слили. У входа В точно будет какая-то пресса. Пожалуйста, никаких комментариев, Коннор. ВООБЩЕ. Удачи Коннор останавливается, читая сообщение раз, второй. Даже от тона, с каким написаны буквы, у него внутри все скручивается в неприятный ком. Со стороны типичного пользователя соцсетей он сотню раз видел эти фотки, где знаменитостей ловят то идущими по улице, то на заправке, то еще где. Фотки обычно были отвратительные, смазанные, как и слухи, сопровождающие их в подписи. Коннор никогда не останавливался на них, проматывая или скрывая из ленты, даже не вчитываясь и уж тем более не веря. Но вот по другую сторону, в роли той самой знаменитости, которую внезапно поймали, он еще не был. Что ему делать? — Все в порядке? — Франсуа замечает, что Коннор остановился, и тут же подходит к нему, вежливо не заглядывая в телефон. Коннор молча поворачивает экран, позволяя прочитать сообщение. Глаза Франсуа быстро пробегаются по строчкам, и его лицо на мгновение становится серьезным, но потом он по-дружески улыбается, кладет руку ему на плечо и пару раз хлопает: — Окей. Ничего такого. Просто пройдем вперед, сядем в машину. — Угу. — Волнуешься? — Немного, — не говорить же ему о том, что у Коннора буквально маленькая паника? — Просто иди вперед. Не останавливайся, не говори им ни слова. Они этого и ждут. Коннор кивает еще раз. Звучит легко, на самом-то деле. Но только звучит. В отличие от него, у Франсуа был опыт таких моментов; за время полета они успели обсудить многое, в том числе и такие фейлы с его карьеры и съемок. Наверное, если бы не он, пережить этот полет было бы куда сложнее. Франсуа кивает ему на джинсовую куртку, которую Коннор несет, перекинув через руку. — Знаешь что? Представь, что ты на Бернинг Мэн и началась песчаная буря, — Коннор недоверчиво смотрит на него, и Франсуа усмехается. — Звучит плохо, да? Я знаю, — смеется он, видимо, понимая, как абсурдно это может быть, но продолжает: — Просто закройся, надень эти очки и иди вперед. Хотят увидеть тебя? Нихуя они не увидят. Коннор глубоко вдыхает, поддакивая «Я так и сделаю», пытаясь тем временем унять подступающую тошноту, которая хуже турбулентности, и крепче сжимает в руках джинсовку. Впереди уже виднеются огромные стеклянные двери выхода В. Автоматические двери терминала с тихим шипением разъезжаются в стороны, выпуская их из кондиционированной прохлады в теплую, душную и пахнущую выхлопными газами ночь Лос-Анджелеса. Коннор не успевает пройти и пары шагов, как сбоку кричат его имя, одновременно со вспышками телефонов и щелчками затворов. Инстинктивно хочется зажмуриться, но он упорно смотрит просто перед собой, прикрывая рукой криво застегнутую на голове куртку, и идет вперед. «О, это же Коннор Сторри! Хэй, как дела, Коннор?» Там метров сто, просто выйти к парковке. Его охранник должен ждать у такси. Коннор пытается рассмотреть знакомое лицо рядом с припаркованными машинами, но тщетно. «Коннор, как дела? Это Ник Джонас и Коннор из Heated Rivarly!» Франсуа, идущий впереди, просто натягивает на голову куртку и опускает подбородок, но не сдерживает усмешки, когда кричащий какую-то чепуху папарацци называет его не тем именем. Он оборачивается на Коннора буквально на секунду, усмехается и быстро идет в сторону машин. Кажется, что ему абсолютно нет дела до криков со всех сторон. Коннору нужно следовать его примеру. Главное не вслушиваться в вопросы. «У тебя есть любимая хоккейная команда? За кого болеешь? «Блэкхокс»? Ну вот, отлично!» Дышать тяжело; воздуха под плотной джинсовой тканью не хватает, а при попытках дышать через рот она прилипает к губам. Коннор идет по тротуару быстрее и слышит, как вместе с ним ускоряются и папарацци, облепившие его со всех сторон, выкрикивая вопросы и ответы на них же невпопад. «Что было лучшим на этих выходных? Куда ты идешь? Между вами есть жаркое соперничество?» От этого мерзкого, полного ехидных намеков вопроса Коннор кривится. Хорошо, что лица не видно. Как нелепо это звучит, когда они с Франсуа специально идут отдельно, словно просто знакомые. Почему его личная жизнь — это так важно? «Что у тебя на голове? Что за джинсовка? Это «Levi’s» или «Burberry»?» «Покажи лицо!» … И через минуту они уже будут во всех желтушных изданиях трактоваться каждый по-своему. Коннор даже не хочет представлять все эти заголовки, все эти сплетни, в которые обязательно кто-то да поверит. Дерзкая часть Коннора хочет остановиться, скинуть куртку, показать им фак с усмешкой в стиле Ильи Розанова и послать нахуй, на русском и без акцента. Возможно, это угробило бы его карьеру. Или, может, наоборот, она взлетела бы до небес. Коннор не собирается это проверять, упрямо следуя инструкциям Лоры: идти и молчать. Франсуа останавливается у одной из припаркованных тачек, отдает плечистому мужчине сумки и даже не кидает взгляд на Коннора, прежде чем быстро залезть в салон. Коннор прибавляет шаг. У второй, черной большой тачки (С-класса) стоит его охранник, который кивает ему, подзывая к себе. После немого вопроса (Коннор просто пальцем указывает, в какую из двух машин ему садиться) он быстро укладывает сумки в багаж и дергает за ручку пассажирской двери. «Через год о тебе уже все забудут!» Хлоп. Коннор захлопывает дверцу, оказываясь в абсолютной тишине и прохладе. Он срывает куртку с головы, кидает ее на соседнее сиденье. Волосы влажные, Коннор зачесывает их пальцами назад. Оборачивается, через тонированные стекла пытаясь рассмотреть что-то, и чуть не вскрикивает, когда прямо возле окна видит одного из папарацци. Он уже не слышит его, но последняя фраза застревает в голове на повторе. С той же интонацией, уверенной и насмешливой. Водитель мягко заводит машину, Коннор расфокусировано смотрит, как он уверенно и легко переключает передачу и выкручивает руль, чтобы выехать с парковки. Он не разговаривает с Коннором, и Коннор ему благодарен. Он держался. Весь этот бесконечный путь от терминала до машины. И ему нужно держаться дальше. Просто пропустить мимо. Это всего лишь один случай из тысяч, которые еще будут. Только фраза все равно крутится в голове на репите, находя столько же опровержений, сколько и подтверждений. Забудут, да? Коннор думал об этом каждый день с начала их внезапной славы. Что этот весь безумный, головокружительный взлет закончится таким же стремительным падением. И чем выше он сейчас взлетит, тем ужаснее и больнее будет потом. Сколько таких историй? Он может вспомнить десятки. И там за ними еще сотни тех, кого уже не вспомнят, а изредка «подлавливают» где-то на «обычных работах». Если раньше каждый шаг и каждая неудача были попыткой и опытом, то сейчас это чертово минное поле без инструкции и права на ошибку. Тишина салона ощущается давящей. Коннор глубоко вдыхает, пытаясь унять дрожь, и почти съеживается на сиденье дорогой тачки, глядя в окно на размытые огни ночного Лос-Анджелеса, чувствуя, как внутри все сжимается от ледяного ужаса. Что плохого он сделал тому папарацци? Зачем? Для чего? И тут же приходит холодный, ясный ответ: ни за чем. Ничего личного, это просто бизнес. Жестокий и безразличный. Сегодня продается его лицо, его имя, его популярность; каждый старается запрыгнуть в вагон хайпа «Жаркого соперничества». Завтра, когда шум утихнет и появится другой инфоповод, — его с таким же безразличием забудут. Даже все эти улыбки на красных дорожках, рукопожатия продюсеров, бесконечные селфи и желания с ним познакомиться — все часть той же машины под названием Голливуд. И сейчас он ее блестящая, новая, интересная деталь. Папарацци просто озвучил правду. Через год он перестанет быть инфоповодом. Коннор крутит в голове эти риторические вопросы, которые множатся, множатся, множатся. Слетаются на свет, словно мошкара ночью вокруг фонаря. Черт, у него же даже нет обратного плана. После такого успеха, как Глобус и все эти интервью, после отметки в два миллиона подписчиков в инсте странно ведь вернуться официантом в тот же ресторан в ЛА, где он был полгода назад? Какие планы у тебя теперь, Коннор Сторри? Он не следит за дорогой, хотя всегда любил ночной Лос-Анджелес. Этот город не засыпал, толкал вперед, обещая успех за следующим поворотом. Коннор гнался за этим успехом, сколько себя помнил, но не ожидал, что влетит в него так внезапно, на полной скорости. Без инструкций и без подготовки. Спустя полчаса машина останавливается у подъезда его жилого комплекса. Коннор вежливо благодарит водителя, уже не удивляясь своему хриплому голосу. Охранник молча помогает донести его чемодан до лифта, и через минуту Коннор уже стоит в прихожей своей квартиры. Все, на что хватает сил, это кинуть ключи на тумбочку и съехать спиной по стене, усаживаясь прямо на пол. Квартира, которую он снял всего пару месяцев назад, все еще кажется чужой. Просторная гостиная с панорамными окнами, плотно завешенными шторами, диван как из подборки пинтереста, пустые полки, на которых должны стоять книги и фотографии, но пока там только куча подаренных вещей, которые Коннор даже не находит времени, чтобы рассмотреть и разобрать. Квартира идеальна. Безупречна. И абсолютно безжизненна. Как номер в дорогом отеле, из которого скоро придется выехать. Что ж, пожалуй, сыграть во втором сезоне депрессию Ильи будет легче, чем он сначала думал. Коннор позволяет себе расклеиться минут на пять, прямо там, в коридоре, глядя на свой чемодан и дорожную сумку. Потом заставляет себя заняться рутиной. Ему нужна рутина: принять душ, заказать еды на очень поздний ужин, разобрать сумки, закинуть стирку, просмотреть расписание на завтра, отписать Хадсону, что он долетел. Горячие струи смывают липкий смог вечернего ЛА и ощущения из аэропорта, но не смывают липкость той фразы и всех других мыслей. Коннор стоит под душем, пока кожа на пальцах не сморщивается от воды. Где-то между вторым и третьим пунктом он сдается. Не включая свет, просто забирается в кровать под одеяло, подмяв под себя подушку, уткнувшись в нее и укрывшись с головой, создавая свой собственный маленький безопасный мир. Глаза неприятно щиплет и, пожалуй, Коннор расклеится сегодня еще немного.