Мизерикордия

      Орден Мерлина третьей степени лежал на прикроватной тумбочке — холодный, издевательски симметричный кусок металла на синей ленте. Для Министерства она была героиней, выжившей в логове зверя. Для самой же себя Гермиона Грейнджер стала братской могилой.       Хьюго. Колин. Джонатан… Джонни.       Она смотрела на орден часами, но взгляд не мог зацепиться за форму. Мир вокруг сделался неплотным, ватным, будто между её зрачками и реальностью проложили слой мутного, толстого стекла. Звуки доносились приглушенно, еда не имела вкуса, а собственное тело казалось чужим, взятым напрокат скафандром.       Вчера заходил Гарри. Он говорил долго, осторожно подбирая слова, но в памяти Гермионы осело лишь одно: Аманда. Гарри рассказал, как она в истерике чуть не разнесла кабинет Моргана, требуя вернуть ей тело Мура. Или хотя бы то, что от него осталось, чтобы она могла его похоронить.       Слушая друга, Гермиона глядела в одну точку, и внутри неё что-то противно шевелилось.       «Может быть, это черви доедают моё сердце?»       Она единственная знала, что «то, что осталось» от Джонатана, — это вплавленный в мясной субстрат глаз и беззвучно открывающийся рот. Она знала, что хоронить там нечего, кроме кошмара.       Ненависть к себе мешалась с вязким, скорбным бесчувствием. Ей казалось, что она — это Диснейленд, в который по ошибке выдали билеты всем бездомным дементорам.       Из больницы Святого Мунго она сбежала на третьи сутки. Сбежала, так и не сумев заставить это «чужое» тело войти в палату к Киллиану. Это было единственным, чего ей хотелось по-настоящему: увидеть его, единственного свидетеля того, как она перестала существовать. Но сначала она замирала перед дверью, не чувствуя собственных ног, а потом у его постели начали сменять друг друга Кейтель и Ингрид.       Гермиона лишь однажды решилась заглянуть в приоткрытую щель. Она видела, во что превратился мужчина, которого она, как ей теперь казалось, полюбила — но и эта мысль проплывала сквозь серую вату, как далёкое, чужое воспоминание. Вжавшись в дверной косяк, Гермиона смотрела на него, как на картинку в учебнике — отстраненно, со странным любопытством, от которого самой становилось тошно. Она чувствовала себя грязнее, чем Огрызок. Тот взял с неё плату, которую невозможно вернуть, и теперь она была мертва и снаружи, и внутри. Идеальная гармония герметизма.       Министерство дало ей отпуск «на восстановление».       Восстановление чего? Восстановления кого?       Первые ночи были пропитаны липким ужасом диссоциации. Ей снился Вард, и во сне всё было слишком ярким, слишком настоящим — полная противоположность её серой яви. Он неизменно разворачивал её к себе лицом, и в этот момент его черты медленно перетекали, плавились, становясь лицом Рона или Киллиана в его багровой повязке.       В эти мгновения она просыпалась с сухими глазами и бешено колотящимся сердцем, не понимая, где находится. И это было самой большой несправедливостью — то, что её изуродованное сознание теперь пачкало образы тех, кто был ей дорог, превращая их в часть того морока, из которого она так и не вышла.       Шёл мокрый снег. Белые хлопья таяли, едва коснувшись серого лондонского асфальта, и мгновенно превращались в грязную кашицу под ногами прохожих. Гермиона шла по улице, кутаясь в черное пальто, как в шерстяной кокон, и чувствовала себя призраком, случайно затесавшимся в мир живых. Мимо пробежала смеющаяся парочка, прикрываясь одним зонтом на двоих; спешили по делам клерки, хлопали двери кофеен. Мир продолжал вращаться, и эта невозмутимая нормальность казалась ей искусственной декорацией, плохо натянутым холстом.       Настоящим было только тяжелое пальто, которое она так и не вернула. Оно всё еще хранило запахи, ставшие её персональным проклятием: минеральное масло, скипидар и горьковатый дым «Мик Маквейда».       Этот запах бил в нос, воскрешая в памяти то, что она отчаянно пыталась похоронить. Жар его тела у стены мастерской. Опаляющее, сбивчивое дыхание на шее… В тот день, там, среди пыльных стеллажей, она была живой. Те чувства — дикие, неправильные — были единственным честным, что случилось с ней с самого окончания войны.       «Нет!» — мысль отозвалась резкой болью в висках. Это была не честность, а глубоко порочная, постыдная тяга к человеку, который стал её личным палачом и спасителем в одном лице.       Ноги сами привели её к случайной скамейке в сквере. Гермиона опустилась на мокрое дерево, чувствуя, как холод пробирается под одежду, и уткнулась лицом в ладони. Воздуха вдруг стало катастрофически мало. Горло сдавило спазмом, сердце забилось о ребра, как пойманная птица, ломающая крылья. Паника накрыла её ледяной, соленой волной.       Ей отчаянно захотелось вернуть Маховик времени. Всего один оборот кольца. Вырвать этот кусок жизни с корнем и сжечь его. Вернуться в тот день, когда она впервые пришла в отдел кадров к Вейн с нелепыми надеждами на «светлое будущее».       «Вычеркнуть. Просто вычеркнуть всё», — билась в голове единственная мысль.       Она хотела рассказать Рону правду. Прямо сейчас. Выплеснуть всю эту шахтную грязь, кровь и запах скипидара ему в лицо. Пусть он возненавидит её, пусть оттолкнет — лишь бы избавил от этой невыносимой, удушающей заботы. Гермиона почти видела, как он отшатнется, как в его глазах навсегда погаснет тот теплый свет, к которому она привыкла. Это было бы справедливо. Это было бы честно.       Но, подняв взгляд на окна их квартиры, где за уютными шторами горел мягкий янтарный свет, Гермиона содрогнулась. Рон не выдержит этой правды. Его мир разлетится вдребезги. А она... она слишком устала собирать осколки. Если она заговорит, пути назад не будет. Дверь захлопнется навсегда, оставив её один на один с призраками подземелий и Киллианом Кроули.       И Гермиона выбрала спасение. Для него. И, как ей тогда казалось, — для себя.       Глубоко вздохнув, она заставила легкие раскрыться, впуская ледяной воздух. Лицо обожгло холодом. Паника отступила, оставив после себя лишь горькую, упрямую решимость. Гермиона поднялась со скамейки. Впервые за эти бесконечные дни в её движениях появилась цель.       Она пойдет туда и будет прежней Гермионой.

* * *

      Дома было тепло и пахло чистотой — той правильной чистотой, в которой нет места разложению. Рон еще не вернулся. Гермиона аккуратно сложила тяжелое черное пальто и спрятала его в один из пакетов, задвинув поглубже в шкаф. Рон никогда не говорил прямо, но по его поджатым губам она видела, как сильно ему не нравится эта безразмерная хламида, в которой она привыкла прятаться от мира.       Она принялась за готовку механически, как заводная кукла. Стук ножа по доске, шипение масла на сковороде — эти звуки вбивали её обратно в реальность, которую она обязана была сохранить любой ценой. Дрожь в руках утихла, только когда она крепче сжала деревянную рукоять. На стол легли две салфетки, когда-то подаренные Молли. Хлопок, кружево, уют.       «Сегодня я смогу. Нет. Сегодня я буду той Гермионой, которую он заслуживает».       Когда часы пробили шесть, Гермиона посмотрела на дверь. Ровно в шесть ноль пять замок щелкнул.       Нагруженный бумажными пакетами, в квартиру ввалился Рон. Увидев её — не бледную тень на диване, а улыбающуюся девушку у плиты, — он едва не выронил покупки. Пакет с фруктами опасно накренился, когда он, не скидывая ботинок, рванулся к ней.       — Мерлин, Гермиона...       Он обхватил её, прижал к себе так крепко, что из легких выбило воздух. Рон зарылся лицом в её волосы, не видя, как в этот момент по лицу Гермионы пробежала короткая, судорожная гримаса — дикая смесь боли и острого физического отвращения. Его прикосновения были привычными, законными, добрыми. Но кожа под одеждой зудела и горела, будто по ней струйками ползли мозги Хьюго.       — Черт возьми, как же я рад, что ты вернулась, — выдохнул он, наконец отстраняясь. — Что этот мертвый взгляд... он исчез.       Раскрасневшийся, сияющий Рон быстро скинул куртку и вернулся на кухню. Он суетился, помогал накрывать на стол, и его живая, шумная энергия заполняла пространство, вытесняя тени подземелий в самые дальние, пыльные углы её сознания.       — Я думала пригласить к нам Джинни и Гарри на выходных, — произнесла она, помешивая соус. Голос звучал ровно, почти мелодично. — Если ты не против.       — Нет... В смысле — да! — Рон замер с тарелкой в руках. — Это отличная идея, Гермиона. Просто лучшая за всё время!       За ужином он с удовольствием уплетал жаркое, прихлебывая вино и не сводя с неё влюбленных глаз. Гермиона смотрела на него через прозрачный край бокала. Она думала о том, как всё могло быть, если бы она не пошла в Следственный. Они были бы так же просто и понятно счастливы, как Гарри и Джинни. В его мире не было скелетированных рук на полках, не было магии крови и шепота безумцев.       Но в этом мире не было и той ослепительной вспышки у стены в старой мастерской. Не было жизни на грани возможного.       — Знаешь... — Рон вдруг замялся. Он замер в сомнении, глядя в свою тарелку, а потом резко вскочил и убежал в комнату.       Он вернулся через минуту, запыхавшийся и торжественный.       — Конечно, я хотел сделать всё правильно... Ну, знаешь, в ресторане, со свечами... Но я боялся. Думал, вдруг ты мне... — он запнулся, глядя на её спокойное, застывшее лицо. — В общем...       Рон медленно опустился на одно колено прямо здесь, на кухонном линолеуме, между табуретом и шкафом с крупами. В его руках появилась маленькая бархатная коробочка.       — Гермиона... ты станешь моей женой?       Между ними вдруг образовалась толща воды. В ушах нарастал странный гул, похожий на шум прибоя или на далекий гул обваливающейся шахты. Подрагивающие пальцы Рона, блеск невыносимой надежды в его глазах. Гермиона взяла коробочку. Внутри тускло блеснула платина — тонкое, изящное кольцо с выгравированными лепестками цветов.       Внутри неё всё взбунтовалось. Память предательски подсунула рваные вспышки: горячее дыхание поцелуя, обжигающий вкус китайской лапши из картонной коробки, хриплый голос, читающий Бодлера, и густую, горькую пену «Мёрфис» на губах. Но стоило её пальцам коснуться инкрустированной белыми опалами поверхности, как буря мгновенно утихла. Будто кто-то наложил на неё мощное заклятие немоты.       Это был спасательный круг.       Гермиона надела кольцо. В тот же миг платиновые лепестки на ободке будто на мгновение ожили: они едва заметно качнулись, идеально подстраиваясь под размер её пальца. Металл отозвался умиротворяющим теплом, и всё в один момент встало на свои места.       — Да, — произнесла она, и её голос прозвучал удивительно чисто. — Я согласна, Рон.       Она улыбнулась ему — и эта улыбка была самой искренней и открытой за всё время.