Русалка Гнилого моря

Знойную тишину, которую нарушали лишь вечно неспокойные чайки, распорол чужеродный, неуместно бодрый голос со стороны распахнутой пинком двери. — Тук-тук! Есть кто в теремочке? Или хозяйка ушла топиться от любви к искусству? Татьяна вздрогнула так, что кисть с жирным слоем охры мазнула по рукаву рубашки. Она медленно повернулась. В дверном проёме, заслоняя собой кусок выцветшего неба, стоял Сёмка Цигельман. Он выглядел карикатурой на курортника с дореволюционной открытки — пожёванной и повалявшейся в пыли. Светлый полотняный пиджак был помят так, словно в нём спали в канаве; на лацкане расплылось пятно неясного происхождения; модные штиблеты покрывала корка серой грязи. В руках он держал потрёпанный саквояж, из недр которого торчало бутылочное горлышко. — Сёма? — выдохнула Татьяна, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Ты здесь откуда? — Танечка! — он широко, театрально улыбнулся, обнажая желтоватые от табака зубы. — Какая встреча! А что за экспрессия в глазах! Сразу видно — муза посетила, а я, грешный, прервал соитие. Он перешагнул порог, и крохотное пространство хибары мгновенно пропиталось кислым запахом застарелого пота и перегара. Этот дух ударил в нос, смешавшись с благородным ароматом скипидара, и у Татьяны закружилась голова. — Как ты меня нашёл? — спросила она, не опуская кисти, которую перехватила так, чтобы держать черенком вперёд — как оружие. — Земля слухами полнится, а Крым тесен, как фраерский карман, — Сёмка без церемоний сбросил саквояж на единственную табуретку, едва не опрокинув банку с разбавителем. — Встретил одного человечка в Джанкое, он говорит: видел бабу в штанах, с ящиком, и глаза такие суровые-пресуровые. Ну, думаю, точно моя Танюха! Кто ж ещё, кроме гения, попрётся в такую дыру? Он огляделся, брезгливо сморщив нос при виде земляного пола и паутины по углам. — М-да... Апартаменты — шик. Стиль «а-ля натюрель» или «здравствуй, туберкулёз»? Впрочем, ничего... В тесноте, да не в обиде. Сёмка снял шляпу, вытер вспотевший лоб рукавом и, не спрашивая разрешения, плюхнулся на Татьянин топчан, который жалобно скрипнул под ним. — Встань, — тихо, но жёстко сказала Татьяна. — Встань и уходи. Мне не нужны гости. Я работаю. Цигельман картинно округлил глаза, но с места не сдвинулся. Напротив — закинул ногу на ногу и достал портсигар. — Фи, Танюша. Где твоё гостеприимство? Мы же коллеги! Творческая интеллигенция! Я к тебе, можно сказать, через тернии прорывался, сквозь бури и кордоны, а ты меня гонишь? И куда? В степь? К волкам и татарам? — Сёма, здесь не ночлежка. И одному человеку места мало, а я тут работаю, — Татьяна сделала шаг к нему. — У меня нет ни лишней еды, ни денег. Уходи. Сёмка вдруг перестал улыбаться. Его лицо, только что подвижное и паясничающее, обмякло, глаза стали водянистыми и жалкими. Смена маски — мгновенная, профессиональная. — Таня, Танечка, Танюша... — голос его дрогнул. — Мне некуда идти. Вообще некуда. Я, можно сказать, эмигрант на родине. Жертва рока. Он щёлкнул зажигалкой, закурил. Сизый дым поплыл по комнате, убивая остатки чистого воздуха. — Что у тебя опять случилось? — спросила она с неохотой, понимая, что упустила момент, когда его можно было вытолкать взашей. — Шерше ля фам, Танечка. И проклятые дензнаки, будь они неладны. Он начал рассказывать. История была грязной, пошлой и банальной, как водевиль в уездном театре. Сёмка, оказывается, устроился счетоводом в какую-то заготовительную контору под Мелитополем. Начальник — «красный директор», тупой, как пробка, и ревнивый, как Отелло. А его жена истосковалась в провинциальной глуши. — Ты бы видела эту страсть! — вещал Сёмка, размахивая папиросой. — Она увидела во мне человека искусства, тонкую натуру! Мы читали Блока, пили наливку... Ну и — сам грешен — увлёкся. Кто ж знал, что этот боров вернётся из Харькова на день раньше? — И он вас застукал? — Татьяна прислонилась к стене, чувствуя накатывающую тошноту. — Ещё чего. Я убёг через окно. В чём мать родила — только штаны да пиджак успел прихватить. Но это полбеды. Беда в том, что перед этим я, в порыве, так сказать, страсти, подготовился к побегу с любимой в Крым и одолжил из кассы некоторую сумму. На дорожные расходы. Аванс, так сказать. Татьяна закрыла глаза. — Ты украл казенные деньги. — Да видела б ты эту казну! — обиделся Сёмка. — Ну взял в долг у какой-то вшивой конторки! Если б я на кого другого успел всё свалить, вообще никакой беды бы не было. А тут пришлось спешно ретироваться. И боюсь я, что тот фраерок однозначно на меня подумает — мнительный он очень. — И теперь тебя ищет милиция. — А вот тут, Танечка, начинается самое интересное, — Сёмка хищно усмехнулся, и в его глазах снова мелькнула наглость. — Милиция меня, может, и поищет, но не слишком энергично. Знаешь почему? Потому что товарищ начальничек сам рыльце в пушку имеет по самые не балуйся. Если он заявит на меня официально, приедет ревизия. А там недостача такая, что мой скромный заём — капля в море. Ему невыгодно шум поднимать. Но вот если меня просто так поймают — ему ничего не останется, как на меня всё повесить. Всё, что он сам наворовал за три года! Нет, Танька, ну ты подумай, какая сволочь! — Ты идиот, Сёма, — устало произнесла Татьяна. — Ты вор, и тебя посадят. — Я — жертва обстоятельств! — взвизгнул он. — И художник! Для вдохновения мне нужны средства! — И где эти средства? — Татьяна кивнула на тощий саквояж. Сёмка сник. — Нету. — Как нету? — Ну... по дороге... В Перекопе повстречались мне приличные люди. Интеллигентные. Предложили перекинуться в картишки. А мне карта шла, Таня, клянусь, шла! Но в последний момент... Мошенники! Шулера! Недобитки буржуйские! Обобрали до нитки, даже часы отцовские сняли. Вот, только червонец остался да бутылка массандровского. Он выудил из кармана мятую купюру, покрутил ею перед носом. — Так что, Танюша, я теперь в твоей власти. Твой, так сказать, крепостной. Приюти странника. Татьяна смотрела на него и видела не человека — слизняка, который заполз в её раковину. Ей хотелось схватить его за шиворот и вышвырнуть с обрыва в гнилую воду. Но страх — липкий, советский страх перед любым скандалом, перед милицией, перед вниманием властей — сковывал руки. — Здесь негде спать, Сёма. Я серьезно. Топчан один. — О, мадемуазель, я не смею претендовать! Я человек неприхотливый, могу и на полу, на циновочке. Хотя... — он плотоядно улыбнулся, скользнув взглядом по её фигуре, скрытой мешковатой одеждой. — Можем и потесниться. Теснота ведь имеет свои преимущества. Ты же женщина, Таня, как бы ни скрывала это за своими дерюгами. Одинокая дама в таком диком месте... Тебе нужна мужская защита. Да и ласка не помешает. Он встал, шагнул к ней. Татьяна не шелохнулась, лишь побелели костяшки пальцев, сжимающих кисть. — Только попробуй меня тронуть, — в её голосе зазвенела сталь. — Я тебя мастихином вскрою, как банку с краской. Скажу — несчастный случай. И обрывы здесь крутые, Сёма. Цигельман остановился. Улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенный ус. Он понял, что перегнул палку. С этой сумасшедшей станется. — Ну чего ты, чего ты... Шуток не понимаешь? — Он примирительно поднял ладони. — Я же по-дружески. По-соседски. Он попятился, снова сел на топчан, проверяя его на прочность. — Значит так, — деловито сказал он, меняя тон на хозяйский. — Я остаюсь. Места тут хватит. Ты, как хозяйка радушная, что-нибудь придумаешь. А выгонять меня... не советую, Танечка. — Это ещё почему? — удивилась его наглости Татьяна. — А потому, — Сёмка прищурился, и теперь он напоминал крысу, загнанную в угол, но готовую укусить. — Фамилия у тебя больно интересная. Верт... Красиво. А по прежнему паспорту ты, кажись, Вертинская? Звучит-то как! По-графски! Как у того типчика, что сейчас в Парижах про бананово-лимонный Сингапур поёт? Татьяна замерла. — Не родственник ли часом? — вкрадчиво продолжил Сёмка. — Или, может, папенька твой — из бывших? Офицер? Помещик? Где он сейчас, кстати? Не в Харбине ли? А то органы очень интересуются такими совпадениями. Связей-то у тебя сколько — многим будет любопытно. А я человек простой, пролетарский, хоть и счетовод. Мне терять нечего, а вот тебе... Да ты тут еще и, прости господи, с казнокрадом связалась. Удар ниже пояса. Шантаж. Грязный, мелкий, как и он сам. Татьяна знала: её биография чиста ровно настолько, чтобы не вызывать вопросов от официальных органов, но достаточно мутна, чтобы одним доносом изрядно уложнить жизнь. Отец давно умер, но доказать отсутствие связей с «бывшими» всегда сложнее, чем выдумать их. А уж откреститься от знакомства с беглым Цигельманом и вовсе не выйдет. — Ты мразь, Сёма, — тихо сказала она. — Мне хочется жить, Танечка. Как и всем нам, — он пожал плечами и начал расстёгивать пуговицы пиджака. — Ну, где у нас тут пожрать? У меня с дороги кишка кишке кукиш кажет. Татьяна молча отвернулась. Её трясло. Ярость, бессилие и отвращение сплелись в тугой ком, застрявший в горле. Её убежище, её храм у вечного Сиваша был осквернен. Она подошла к столу, взяла завернутый в тряпицу ломоть хлеба и пару вяленых бычков. Швырнула на колени Сёмке. — Жри. — Вот это другой разговор, Танька! — обрадовался он, вгрызаясь в рыбу. — А водички? Или, может, чайку сообразим? У тебя примус есть, я видел. Не ответив, Татьяна схватила этюдник, вышла из хибары и с грохотом захлопнула за собой дверь, отсекая звук довольного чавканья. Снаружи плавился мир. Солнце стояло в зените, заливая мир безжалостным белым светом. Сиваш лежал внизу — недвижимый, тяжелый, отливающий мертвенной зеленью. Татьяна отошла к самому краю обрыва. Ей хотелось отмыться. Содрать с себя этот разговор, этот запах дешевого табака, этот липкий, унизительный страх. Но воды рядом не было — только рассол, от которого кожа горит огнем. «Он здесь не поместится», — билась мысль. — «Он меня объест. Он не даст работать. Он...» Но страшнее всего было другое. Сёмка принёс с собой ту самую пошлость, от которой она бежала. Мир мелких жуликов, коммунальных дрязг, страха и доносов — проник в её пустыню. Она посмотрела вниз. Там, у кромки берега, в дрожащем мареве, снова виднелась фигура Наджие. Маленькая черная точка в огромном розово-белом пространстве. Она была частью этого пейзажа — честной, суровой, молчаливой. А за спиной, в доме, сидел паразит, вознамерившийся жить её кровью. Татьяна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ничего, — прошептала она ветру. — Сам сбежит. Она сплюнула в пыль, пытаясь избавиться от привкуса горечи во рту. Не помогло. В воздухе пахло гнилью, и теперь Татьяна знала: этот запах идёт не только от моря.