Русалка Гнилого моря

Время в хибаре сочилось густой патокой, застревая в липком зное, в жужжании бьющихся о мутное стекло жирных мух, в бесконечном, изматывающем бубнеже Сёмки. Финансовая петля затягивалась медленно, но неотвратимо. Каждое утро начиналось с ревизии: сколько осталось пшена? Хватит ли керосина? Но страшнее голода было другое — заканчивались белила. Тюбик свинцовых белил, ещё недавно тяжёлый и холодный, теперь стал предательски лёгким, сплющенным почти до состояния фольги. Без белил живопись здесь, на Сиваше, была немыслима. Как передать эту выжженную, белёсую, слепящую мглу без главного инструмента света? Сёмка, присосавшийся к её скудному быту, ситуацию лишь усугублял. Жрал за двоих, а работал только языком. — Танька, ну что ты кислая такая, как прошлогодний огурец? — ныл он, валяясь на топчане и подбрасывая в воздух последний сухарь. — Искусство требует жертв, но желудок-то требует каши! Ты бы сходила в село, может, продала чего? Вон, этюдов у тебя — целая куча. Кому нужны эти твои гнилые болота? Нарисуй лебедей. Или русалку сисястую. Товарищ Верт, нельзя отрываться от народа. Татьяна молча сжимала кулаки. Хотелось врезать ему по башке этюдником. Но вместо этого она тщательно упаковывала одну из работ в промасленную бумагу и холстину. Лучший из пейзажей: вечерний Сиваш — тяжёлый, багровый, с чёрным скелетом лодки на переднем плане. В этой работе уже чувствовалась сила, хотя до того идеала, который она видела внутренним взором, было ещё далеко. — Я на почту, — бросила она, затягивая узел бечевки. — Отправлю это в Евпаторию. Григорию Семёновичу. — О! Меценату твоему! — Сёмка оживился, сел по-турецки. — Верное решение! Пора буржую раскошелиться. Ты ему напиши, мол, шедевр мирового значения, музеи за него руки оторвут. И цену заломи, не стесняйся. Нам червонцы нужны, а не медяки. Татьяна не ответила. Она знала, что это лотерея. Григорий Семёнович мог оказаться обычным болтуном, коих в эпоху НЭПа расплодилось великое множество. Но выбора не было. Не купит картину — через неделю им нечего будет есть. А хуже того — нечем будет писать. Путь до почтового отделения в Нехаево казался ритуальным истязанием плоти. Жара стояла такая, что воздух дрожал над дорогой, превращая горизонт в зыбкое марево. Пыль скрипела на зубах, забивалась в поры. Татьяна шла, чувствуя, как пот струится по спине под плотной рубашкой, и думала о том, что ненавидит это солнце. Оно здесь было не ласковым светилом, а древним враждебным божеством, выжигающим каждую трещину в сухой земле, каждую морщину, каждую прореху в кармане. Отправив посылку на последние гроши и вложив короткую сухую записку с просьбой оценить работу, она вышла на крыльцо почты. В кармане осталась мелочь — хватит на несколько сеансов с Наджие. Татьяна замерла. Купить еды? Или оплатить натуру? Желудок свело спазмом. Но перед глазами стоял образ, мучивший её последние ночи: фигура в розовой воде, напряжение мышц, соль на коже. Купит сейчас крупу — накормит Сёмку. Отдаст деньги Наджие — возможно, создаст то, ради чего вообще стоит жить. Она решительно свернула к берегу. К чёрту еду. К чёрту Сёмку.

***

Наджие ждала на привычном месте, у старых, облепленных ракушками свай. Сегодня Сиваш был особенно ядовит: вода окрасилась в интенсивно-розовый, почти кукольный цвет, контрастируя с жёлто-зелёным небом. Запах сероводорода стоял густой, почти осязаемый. Девушка сидела на корточках, перебирая гальку. При виде Татьяны поднялась — медленно, с той звериной грацией, которая так завораживала художницу. Старое платье, пропитанное потом и рапой, стояло колом, скрывая тело, превращая фигуру в бесформенный, тяжёлый монумент. — Пришла, — констатировала Наджие. Взгляд её сразу скользнул по рукам Татьяны: есть ли деньги? — Пришла. — Татьяна бросила этюдник на сухой солончак. — Сегодня работать будем долго. Наджие кивнула. Ей было всё равно, пока звенела монета. Она вошла в воду, привычно заняв позицию у вбитого в дно шеста. Вода доходила до колен — густая, маслянистая. Татьяна начала работать. Уголь шуршал по холсту, намечая контуры. Но что-то не шло. Опять. Она с раздражением отбросила уголь, схватила кисть. Наносила широкие мазки, пытаясь поймать цвет воды — этот невозможный, химический розовый. Но фигура девушки... Платье. Это дрянное платье. Оно скрадывало анатомию, прятало напряжение спины, превращало живую, звенящую струну тела в мешок. Ткань намокла, потяжелела, обвисла грязными складками. Это была бытовая правда — правда нищеты, правда тяжёлого труда. Но Татьяне нужна была другая правда. Не быта, а бытия. Ей нужна была не крестьянка, собирающая соль. Ей нужна была языческая жрица, совершающая ритуал в водах Стикса. Ей нужна была плоть. Кожа, впитавшая соль этого мёртвого моря. Татьяна опустила палитру. Руки дрожали от нервного напряжения. — Надя! — крикнула она. Девушка обернулась, не меняя позы. — Что? Не так стою? — Раздевайся. — Голос Татьяны сел, стал хриплым. Наджие замерла. Чайка прокричала над головой, словно насмехаясь. Девушка медленно выпрямилась, убрала руку с шеста. В глазах её мелькнуло холодное, злое удивление. — Чего? — переспросила она тихо. — Я доплачу. — Татьяна шагнула к кромке воды. — Двойной тариф. Рубль. Прямо сейчас. Она полезла в карман, достала тяжёлый серебряный рубль — неприкосновенный запас, который берегла на чёрный день. Солнце сверкнуло на ребре монеты. Глаза Наджие сузились. Она смотрела на монету, потом на Татьяну. В голове её, казалось, щёлкали костяшки невидимых счётов. Рубль. Это порядочно. Весьма. Ещё ближе к городу, к туфлям, к свободе от бабки. — Прям целковый? — спросила она деловито, отбросив ложную скромность. Здесь, на болотах, где кроме них были только птицы и небо, стыд стоил дешевле серебра. — Да. Мне нужно видеть тело. Мышцы. Как падает свет на кожу. Это для искусства, Надя. Понимаешь? Не для баловства. Наджие хмыкнула. Искусство её не волновало. Её волновал рубль. — Положи монету на камень. Татьяна положила. Наджие проследила за движением, убедилась: обмана нет. Она начала расстёгивать пуговицы на вороте. Пальцы, огрубевшие от работы, двигались ловко, но без суеты. Стянула платье через голову одним рывком. Влажное, тяжёлое. Ткань она с размаху напялила на торчащую палку, подняв веер брызг. Следом — нижняя сорочка, застиранная, вся в дырах. Наджие осталась стоять абсолютно нагой посреди Гнилого моря. У Татьяны перехватило дыхание. Зрелище, ударило в солнечное сплетение. Это было совершенство. Но не слащавое, пухлое совершенство салонных Венер — дикая, хищная, страшная красота. Тело Наджие было смуглым, почти бронзовым от загара, но там, где его закрывала одежда, кожа оставалась белёсой, с голубоватыми прожилками вен. Этот контраст делал её похожей на мифическую химеру, сшитую из двух разных материй. Она была худой, но не тощей. Жилистой. Каждый мускул, привыкший тягать пудовые бадьи с рапой, был прочерчен чётко, как на анатомическом атласе. Рёбра проступали под кожей — не болезненно, а архитектурно, создавая сложный рельеф светотени. Живот впалый, плоский. Но главное — соль. Кристаллики сверкали на коже, в волосах лобка, на бёдрах. Вода Сиваша, высыхая на ветру, покрывала тело тончайшей искрящейся коркой, превращая девушку в живую статую, высеченную из драгоценного минерала. Наджие стояла спокойно, чуть ссутулившись, опустив руки вдоль тела. Не пыталась прикрыться. В её позе была усталость и вызов. Она смотрела на Татьяну прямо, тёмными глубокими глазами, в которых читалось: «Ну? Смотри. Я стою рубль. Бери, что купила». — Боже... — прошептала Татьяна. — Долго стоять? — голос Наджие нарушил оцепенение. — Стой! — Татьяна очнулась, схватила кисть. — Стой так! Чуть поверни голову... Да! Смотри мимо меня, на горизонт! Она начала писать как одержимая. Мазки ложились на холст яростно, густо. Смешивала охру с краплаком, добавляла зелёную землю, пытаясь передать немыслимый оттенок кожи — смуглый, но словно припудренный соляной пылью. Это был экстаз. Татьяна забыла о голоде, о Сёмке, о финансах. Существовал только ритм линий: изгиб позвоночника, острый угол локтя, тяжесть налитой тёмной груди с маленьким, почти чёрным соском. Она видела, как рапа, высыхая, стягивает кожу модели, видела мелкие порезы на ногах, покрасневшие от соли. — Да ты сама соль, — бормотала Татьяна, не отрываясь от холста. Наджие молчала. Ей было больно. Ссадины зудели от концентрированного рассола, солнце пекло непокрытые плечи, слепни норовили укусить. Но она терпела. Превратилась в камень, в соляной столб. Думала о рубле. И о странном взгляде этой женщины. На неё так никогда не смотрели. Парни в деревне смотрели масляно, липко, раздевали глазами с похотью. Бабка смотрела с ненавистью. А эта... Она смотрела так, будто Наджие была не человеком даже, а чем-то большим. Горой. Морем. Стихией. И от этого взгляда, несмотря на жару, по спине бежали мурашки. — Спиной чуть повернись, — скомандовала Татьяна. Наджие медленно повернулась. Лопатки двигались под кожей, как крылья. Ягодицы напряжены. На пояснице, там, где обычно скапливался пот, блестела влажная дорожка. Татьяна писала спину. Эту карту тяжёлого труда, геометрию выживания. Контраст нежной, уязвимой шеи — открытой теперь, когда мокрые волосы были собраны в узел, — и мощных, натруженных плеч. Прошёл час. Или два. Солнце начало крениться к западу, тени стали длинными и фиолетовыми. Вода в озере потемнела, сделалась похожей на венозную кровь. — Всё, — выдохнула Татьяна, опуская руку с кистью. Пальцы свело судорогой. — На сегодня всё. Наджие тут же обмякла, выходя из образа статуи. Схватив одежду, быстро, с плеском она вышла на берег. Вода стекала с тела розоватыми струйками. Вытираться было нечем — просто натянула грязную мокрую сорочку на солёное тело. Сверху платье. Подошла к валуну, взяла рубль. Попробовала на зуб. Спрятала в потайной карман. — Завтра так же? — спросила буднично, отжимая подол. — Да. — Татьяна смотрела на свой холст. Это было лучшее, что она когда-либо делала. Живая жизнь — грубая, вонючая, прекрасная. — Завтра. Найду деньги. — Найди. Без денег не разденусь. Она подхватила пустую тачку и покатила прочь, не оглядываясь. Скрип колес затих вдали. Татьяна осталась одна с картиной. От холста на неё дышало море. Она смотрела на нарисованную девушку и чувствовала странную опустошённость, смешанную с триумфом. Она украла кусок реальности. Заперла душу Сиваша в прямоугольник холста. Но было и ещё что-то. Смутное, тревожное. Когда Наджие стояла там, в воде, открытая всем ветрам, Татьяна поймала себя на мысли, что хочет не только писать. Хотелось подойти и коснуться этой кожи. Провести пальцем по линии позвоночника, ощутить шершавость соли, почувствовать жар живого тела. Это пугало. Татьяна тряхнула головой, отгоняя наваждение. — Это просто эстетика, — сказала она себе вслух. — Форма и цвет. Ничего больше. Она собрала этюдник. Солнце село. Сиваш погружался во тьму, начиная своё ночное, гнилостное дыхание. Где-то в камышах заорала выпь. Татьяна шла домой, в душную хибару к Сёмке, бережно неся сырой холст. Она знала: назад пути нет. Потратила последние деньги, перешла черту интимности с местной дикаркой, поставила всё на карту. Эта картина либо спасёт её, либо погубит. А в кармане, где раньше лежал тяжёлый рубль, теперь была пустота. И завтра не на что будет купить хлеба. Но почему-то сейчас это казалось совершенно неважным.

***

Вернувшись, она застала Сёмку в том же положении — только теперь он раскуривал найденный бычок. — Ну что, отправила свою мазню? — лениво спросил он. Татьяна молча поставила этюдник к стене, развернув так, чтобы Сёмка не видел свежую работу. — Отправила. — А жрать принесла? — Нет. Сёмка сел, зло сверкнув глазами. — Верт, ты издеваешься? Я тут с голоду пухну, охраняю твою конуру, а ты ходишь, гуляешь... Мне что, святым духом питаться? — Купила материалы, — солгала она. — Без них работы не будет. Потерпишь, Сёма. Воды попей. Она легла на свою постель, отвернувшись к стене. Перед глазами, в темноте, всё ещё стоял образ Наджие — бронза, соль и розовая вода. Жёг сетчатку. — Дура, — пробурчал Сёмка, кряхтя поворачиваясь на другой бок. — Психопатка. И чего я с тобой связался... Завтра к Шмидтихе пойду. Та хоть супом кормит. И фамилия приличная, не обрезанная. А ты... сгниёшь тут со своими холстами. В темноте хибары воцарилась тишина, нарушаемая лишь сопением Сёмки и далёким, ритмичным плеском волн. Татьяна лежала с открытыми глазами и улыбалась. Она знала, что Сёмка прав — может быть, она и сгниёт. Но то, что она сегодня начала писать, останется. И сейчас это было единственным, что имело значение.