Русалка Гнилого моря

Это утро в хибаре началось не с крика петухов — их здесь всё равно давно перевели бы на суп — а с шелеста бумаги и сального, причмокивающего смешка. Тяжёлый от духоты сон слетел мгновенно. Татьяна резко села на топчане. Сёмка стоял у стены, где сохли вчерашние наброски. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь грязное оконце, он казался огромным рыхлым насекомым. В руках он держал лист ватманской бумаги — тот самый, на котором Наджие стояла вполоборота, с мокрыми волосами, прилипшими к лопаткам. Сёмка разглядывал рисунок с плотоядным вниманием, почти касаясь носом угольных линий, и лицо его лоснилось от удовольствия. — Ай да Танька... — протянул он, не замечая, что хозяйка проснулась. — Ай да тихоня. Видели бы во ВХУТЕМАСе твою порнографию. Но какая фактурка-то, а? Мякотка... Он провёл пальцем по бумаге, размазывая линию бедра. — Положи. — Голос Татьяны прозвучал тихо, но в нём лязгнуло железо. Цигельман вздрогнул, но не испугался. Обернулся, расплывшись в гнусной улыбке. В глазах его, обычно бегающих, стоял похотливый мутный блеск. — Чего ты, Танюша? Искусство — в массы! — Он потряс листом. — Я вот смотрю и думаю: пейзажи — не твоё. Вот где золотая жила! Девка-то — огонь. Дикая, чёрная, как смоль. И сиськи торчком, как у козочки молодой. Селянка местная, да? Татьяна встала. Босиком по глиняному полу, шаг за шагом, она надвигалась на него. Внутри клокотала белая ярость — от которой вместо крика темнеет в глазах. — Я сказала: положи на место. И если ты, гнида, хоть пальцем её тронешь... Если хоть посмотришь в её сторону... Я тебя ночью прирежу, Сёма. Спишу на бандитов. Она вырвала рисунок из его рук. Сёмка отшатнулся, наткнувшись бедром на стол. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением обиженного ребёнка, у которого отобрали леденец. — Психованная, — буркнул он, потирая бок. — Ну и нужна мне твоя чумазая? У меня вон — Аделаида Львовна. Женщина культурная, с формами, с прошлым. А это что? Вонючка солёная. Он плюхнулся на табурет, демонстративно отвернувшись, и забарабанил пальцами по столу. — Жрать давай. И курева. Танька, ты мне махорки ещё вчера обещала. Где моё довольствие? — Денег нет, — отрезала Татьяна, пряча рисунки в папку. Завязки затянула намертво. — Как нет? — взвился Сёмка. — Ты же вчера ходила! Покупала! Краски вон у тебя — откуда? Взгляд его метнулся к этюднику, открытому на столе. Там, среди тюбиков и кистей, лежал стратегический запас — охра, сиена, кобальт. Сёмка смотрел на них не как на инструменты, а как на капитал. В мозгу его, испорченном годами мелкого жульничества, уже щелкали костяшки счетов. — А тюбики эти... не из дешевых, поди? — вкрадчиво спросил он. — Импортные небось? Или ленинградские? Я слыхал, художники нынче за хорошую краску душу продают. Где-нибудь в Джанкое за такой наборчик, небось, можно и сальцом разжиться, и коньячком... Татьяна перехватила этот взгляд. Холод пробежал по спине. Украдёт. Не сегодня — так завтра, когда она уйдёт на этюды. Сгребёт всё: и краски, и кисти, и даже холсты, если решит, что ими можно растопить буржуйку или продать на портянки. — Это казённое, Сёма, — соврала она, лихорадочно соображая. — На учёте в отделе снабжения. За каждый тюбик расписываюсь и отчитываюсь. Пропадёт — милиция придёт сначала ко мне, а потом к подозреваемому. А у тебя, кажется, с ней и так натянутые отношения? Сёмка скривился, сплюнул на пол. — Жадина ты, Верт. И врушка. Никакого в тебе пролетарского сочувствия. Татьяна молча начала собираться. Рассовала по карманам широких штанов всё ценное: перочинный нож, часы, которые чудом не заметил Сёмка, и мешочек с остатками мелочи. Теперь она будет носить всё с собой. Жить с крысой — значит самому стать немного зверем. — Я иду работать, — бросила она, закидывая этюдник на плечо. — Вернусь поздно. Еды нет. У Шмидтихи своей харчуйся. Выходя, она чувствовала спиной его липкий, ненавидящий взгляд.

***

Полдень в степи звенел от зноя. Воздух стоял сухой и жёсткий. Наджие шла по обочине дороги, ведущей в Нехаево. Пыль, поднятая редкими повозками, ещё долго висела в воздухе, оседая на ресницах, на губах, на платке. Сегодня она не работала. Татьяна дала ей «выходной» — то ли холсты подготовить, то ли денег раздобыть — и Наджие решила пойти в село, в лавку. Купить хлеба и, может быть, сахара для бабки, чтобы та хоть на вечер заткнулась. Глядишь, и курица чья-нибудь подвернётся. В потайном кармане, пришитом к исподнему, грел бедро серебряный рубль. Скрип несмазанной оси она услышала раньше, чем увидела повозку. Приближался глухой стук копыт по утрамбованной земле. Наджие не обернулась. Она привыкла быть невидимкой, тенью, скользящей по краю чужих жизней. Телега поравнялась с ней и сбавила ход. Лошадь — старая, с провисшей спиной и пеной на боках — шумно фыркнула, отгоняя хвостом слепней. — Салям, Наджие, — раздался голос. Девушка подняла голову. На облучке сидел Рустем. Она знала его — кто в Нехаево не знал друг друга? Девятнадцать лет, широкие плечи, распирающие застиранную рубаху, и лицо, словно вылепленное из той же глины, что и местные мазанки — простое, грубоватое, с узкими глазами, в которых сейчас плясали чёртики. — Салям, — буркнула она, не останавливаясь. Рустем тронул вожжи, заставляя лошадь идти вровень с ней. Он смотрел сверху вниз, разглядывая фигурку, закутанную в старое бесформенное платье. Мысли о ней посещали его частенько и были тяжёлыми, мутными, как вода в лимане после шторма. В деревне о Наджие говорили разное, но всегда — сплёвывая через плечо. «Сучья кровь», «выродок», «вся в мамашу-гулящую». Зейнеп, её мать, стала местной притчей во языцех — символом позора и сладкой запретной свободы. Говорили, что она спуталась с русскими офицерами, что её видели в Ялте в шелках, что бросила ребёнка, как кукушка. И тень эта лежала на Наджие. Для Рустема, выросшего в мире строгих правил, где честь семьи была твёрже камня, Наджие была существом низшим. Порченым. Её нельзя было уважать. Её нельзя было привести в дом к родителям. Но именно это «нельзя» жгло его изнутри. Он смотрел на смуглую шею, на тонкие запястья, и в паху становилось горячо. Если она порченая, думал он, значит — доступная. С честной девушкой так нельзя, а с этой... С этой можно всё. Она ведь дочь Зейнеп. Кровь не водица. Всё равно яблоку в ту же гниль падать. — Далеко собралась? — спросил он, перегибаясь через борт. — В лавку? — В лавку. — Садись, подвезу. Жара, ноги собьёшь. Наджие колебалась. Ехать с Рустемом было боязно, но идти пешком по такому пеклу ещё три версты... Ноги гудели после вчерашнего позирования, соль разъела кожу между пальцами. — Не укушу, — усмехнулся Рустем, заметив её сомнение. — Места много. Садись на сено. Она кивнула и, ухватившись за борт, легко запрыгнула в телегу. Села в угол, подтянув колени к подбородку, стараясь занимать как можно меньше места. Пахло сухой травой, лошадиным потом и дёгтем. Телега дёрнулась и покатила вперёд. Рустем молчал, лишь изредка покрикивая на кобылу. Но Наджие чувствовала его спину — напряжённую, прямую. Он то и дело оборачивался якобы проверить груз, но взгляд скользил по ней, ощупывал, оценивал. Жара плавила мозги. В степи — ни души. Только жаворонки в небе да суслики столбиками у нор. Кто увидит? Кто осудит? Она ведь сама села. Сама к нему в телегу запрыгнула. А раз запрыгнула — значит, знает правила. Все они знают. Её, поди, уже половина уезда поимела, — думал Рустем, накручивая себя, чтобы заглушить голос совести. — Вон как смотрит — исподлобья, дикая. Глаза чёрные, ведьмины. А бабка её? Старая пьяница, прости Аллах. Кто за неё вступится? Никто. Рустему казалось, что он оказывает ей честь. Он — парень из хорошей семьи, обратил внимание на безотцовщину. Она должна быть благодарна. — Слыхал, ты с той бабой связалась, которая из себя мужика корчит? — спросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло. — Я с ней работаю. — Работаешь... — Рустем хмыкнул. — Знаем мы эту работу. Городские до чужого срама охочие. Голой, поди, перед ней скачешь? Наджие промолчала. Пальцы её сжались на подоле платья. Откуда он знает? Подглядывал? — Молчишь? Значит, правда. — Рустем резко натянул вожжи. — Тпру! Лошадь остановилась. Вокруг — звенящая тишина степи. Пыль медленно оседала. — Ты чего встал? — Наджие напряглась, готовясь спрыгнуть. Рустем развернулся к ней. Лицо раскраснелось, на лбу выступили капли пота. Глаза были мутными, шальными. — А чего ехать? — Он облизнул пересохшие губы. — Тут в самый раз. Тихо. Никто не мешает. Он перелез через козлы в кузов. Телега качнулась. Наджие вжалась в угол. — Не дури, Рустем, — сказала она, и в голосе её прозвенела угроза, не страх. — Мне в лавку надо. — Успеешь в лавку. — Он надвигался на четвереньках, тяжёлый, пахнущий луком и кислым потом. — Поговорить хочу. Поближе. Ты ведь гордая стала, Наджие. К тебе не подступись. А я ж с лаской. Я парень видный, не кривой, не горбатый. Чем я хуже городских? — Не трогай! — крикнула она, когда его рука схватила её за лодыжку. — Бабке скажу! Участковому! — Участковому? — Рустем засмеялся, но смех вышел лающим. — Да кто тебе поверит, шлюхино отродье? Скажут — сама дала. Ты ж как мать твоя — всем даёшь, только цену набиваешь. «Как мать». Наджие словно кулаком ударили. Проклятие, от которого не отмыться даже за Арабатской стрелкой. Рустем навалился на неё, прижимая к колючему сену. Его руки шарили по телу, пытаясь задрать подол. Он дышал ей в лицо, и горячий смрадный дух вызывал тошноту. — Пусти! — Наджие билась, извивалась. Она была сильной — работа на промысле сделала мышцы стальными. Но Рустем был тяжелее. Одной рукой он перехватил её запястья, прижимая к доскам, другой рванул ворот платья. Старая ткань затрещала. — Тише ты, дура! — шипел он, возбуждаясь от ее сопротивления. — Самой же нравится! Не ломайся! Наджие зарычала. Это был не человеческий звук — горловой хрип зверя в капкане. Она перестала вырываться на секунду, давая ему ложную надежду. Рустем ослабил хватку, потянулся губами к её шее. И тогда она ударила. Рванулась навстречу, вцепившись зубами ему в плечо, прямо через рубаху. Вгрызлась до крови, до кости, сжимая челюсти так, что свело скулы. Во рту стало солоно. — А-а-а! — заорал Рустем, отпрянув. Он выпустил её руки, схватившись за укушенное место. Наджие ударила коленом в пах — не точно, но достаточно сильно, чтобы он согнулся пополам. В следующую секунду она уже была на ногах. Перемахнула через борт, упала в пыль, перекатилась и вскочила. — Сука! — выл в телеге Рустем. — Бешеная! Убью! Наджие бежала. Неслась по степи, не разбирая дороги, через колючки, через сухие кусты. Сердце колотилось в горле. Порванное платье хлопало на ветру, обнажая плечо. Вперёд ее гнал не страх. Гнало омерзение. Ей казалось, что кожа в тех местах, где касались чужие руки, горит огнём. Что грязь въелась глубже, чем соль Сиваша. Отбежав на безопасное расстояние, она остановилась, жадно глотая раскаленный воздух. Обернулась. Телега стояла на дороге чёрным пятном. Рустем стоял в кузове во весь рост и что-то орал вслед, размахивая кулаком. Слов было не разобрать. — Чтоб ты сдох, — прохрипела Наджие, сплёвывая вязкую слюну с привкусом чужой крови. — Чтоб вас всех черви жрали. Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. На запястьях наливались синяки. В лавку идти было нельзя. В таком виде — с порванным воротом, в пыли, с безумными глазами — она только подтвердит все сплетни. Наджие повернула к морю. К Гнилому морю. Только там она могла спрятаться. Только там, в едкой мёртвой воде, можно было попытаться отмыться от живой липкой человеческой подлости. Рустем, оставшись один посреди степи, опустился на сено. Плечо дёргало. Он посмотрел на расплывающееся красное пятно на рубахе. — Псина дикая, — прошептал он. Злость уходила, уступая место тягучему стыдному страху. Если она расскажет... Нет, не расскажет. Кому? Бабке-алкоголичке? Бабе городской? А если и расскажет — кто поверит? Он — Рустем, крестьянин, труженик, грамотный. А она — безотцовщина. Но внутри, под слоем самоуверенности, шевельнулся червячок. Он вспомнил её глаза в момент укуса. Там не было страха. Там была тьма. Древняя, солёная тьма, смотревшая на него из глубины веков. И от этого взгляда под палящим крымским солнцем его охватил озноб. Он со злостью хлестнул лошадь вожжами. Телега скрипнула и покатилась прочь, оставляя за собой облако пыли, которое медленно оседало на потрескавшуюся землю.