Русалка Гнилого моря

Сиваш в тот день был невыносим. Гнилое море в очередной раз решило оправдать своё имя: над водой висело тяжёлое, удушливое облако сероводорода, от которого першило в горле и слезились глаза. Ветер умер. Тишина стояла плотная, ватная — лишь гудение слепней да сухой треск высохшего ила. Татьяна работала рывками, со злым остервенением. Сегодня кисть летать не желала — тыкалась в холст, словно игла шприца, не попадавшего в вену. Ничего не выходило. Гармония распадалась. Вместо величавой трагедии — грязная мазня. В голове, как назойливая муха, билась мысль о деньгах. Кошелёк в кармане брюк — оставлять его в хибаре с Сёмкой было бы безумием — стал пугающе лёгким. Мелочь да пара бумажек. Жалкие крохи, отделяющие её от голода. А этот паразит Цигельман с утра снова канючил на табак: «Шмидтиха», мол, кормить — кормит, но папиросами не балует, и Татьяне, как «порядочному товарищу», не мешало бы обеспечить его куревом. Его сальное лицо, его липкие намёки — вся эта бытовая грязь, вторгшаяся в её сакральное пространство, отравляла воздух сильнее, чем миазмы лимана. Татьяна чувствовала себя загнанной в угол. Искусство требовало чистоты сознания, а она думала о том, как бы не придушить соседа. — Голову ниже! — рявкнула она, срывая раздражение на модели. — Заснула? Я же просила: тяжесть! Мне нужна тяжесть, а не курортная нега! Наджие не шелохнулась. Она стояла по колено в розовой воде, нагая, под палящим солнцем. После вчерашнего в ней что-то надломилось — и одновременно закалилось, как сталь после огня и воды. Она больше не была просто натурщицей, покорно выполняющей команды за серебряную монету. В её неподвижности появилась какая-то жутковатая, монументальная сила. Синяки на её запястьях — следы пальцев Рустема — на солнце казались чёрными провалами, тенями на бронзовой коже. Татьяна видела их. Не спрашивала. Художник в ней фиксировал этот новый, болезненный нюанс цвета. А человек... человек боялся спросить, понимая, что ответ может быть страшнее молчания. — Я устала, — вдруг сказала Наджие. Голос ровный, глухой. Не вопрос — констатация. Татьяна раздражённо швырнула кисть в ящик с красками. — Устала она... А я не устала? Я плачу тебе не за нытьё. Стой. Ещё десять минут. Свет уходит. — Свет уходит, и мне пора. Наджие медленно опустила руки. Вода вокруг её бёдер была густой, маслянистой — расплавленный воск. Она посмотрела на Татьяну — не как на нанимательницу, не как на заезжую горожанку. Прямо. В упор. Тёмные глаза на худом лице горели лихорадочным, недобрым огнём. — Всё. — Татьяна захлопнула этюдник. Нервы сдали. — На сегодня хватит. Одевайся. Не могу больше. Она отвернулась, достала папиросу. Руки дрожали. Спичка сломалась. Плеск воды. Татьяна ожидала услышать шорох одежды, но вместо этого почувствовала спиной приближение. Шаги босых ног по хлюпающему илу. Ближе. Ещё ближе. Тень упала на её руки. Татьяна обернулась — и вздрогнула. Наджие стояла прямо перед ней. Голая, мокрая, солёная. Одеваться она не стала. Капли розовой воды стекали с груди, с живота, оставляя на коже белёсые дорожки. Запах от неё шёл резкий, животный — пот, лиман и молодая, разгорячённая плоть. — Что ты... — начала Татьяна, но слова застряли в горле. Взгляд Наджие изменился. Угрюмость забитого зверька ушла. Появилось что-то хищное. Властное. Она осознала свою силу — ту самую, которую Татьяна так жадно пыталась поймать на холст. Она больше не была объектом. Она стала стихией. — Ты смотришь на меня, — тихо произнесла девушка. Не вопрос. Утверждение. — Всё время смотришь. Как будто хочешь съесть. — Я художник. Я изучаю форму. — Врёшь. Наджие шагнула вплотную. Теперь Татьяна видела каждую пору на её лице, каждую трещинку на обветренных губах. Жар от её тела ударил в лицо, перекрывая зной. — Руки дрожат, — сказала Наджие, глядя на пальцы Татьяны, всё ещё сжимающие обломок спички. — Почему? Боишься? — Оденься. — Голос Татьяны сел. Вместо ответа Наджие протянула руку — влажную, шершавую от соли — и коснулась её щеки. Жест был настолько неожиданным, настолько неуместным здесь, среди грязи и нищеты, что Татьяна оцепенела. Пальцы скользнули вниз, по шее, задев воротник рубашки. — Ты другая, — прошептала Наджие. — Не такая, как они. Ты не хочешь меня сломать. Ты хочешь... оставить меня себе? В её глазах плескалась настороженная внимательность кошки, разглядывающей себя в зеркало. В следующий миг Наджие подалась вперёд и прижалась своими губами к губам Татьяны. Это не было поцелуем в привычном смысле. Наджие целовала жадно, неумело, с яростной безнадёжностью — словно пыталась выпить чужое дыхание, передать свою боль, свою соль, свою ненависть к этому миру. Татьяна задохнулась. На губах — горечь и железо. Она должна была оттолкнуть. Прекратить это безумие. Но руки сами поднялись и легли на мокрые горячие плечи. Гнилой запах исчез. Осталась только пульсация крови в висках и ощущение чужого живого тела. В этом поцелуе не было пошлости, которой она боялась. Было безумие. Был бунт — против серости, против смерти, которой дышал Сиваш. — Ах ты ж сука! Шайтаново отродье! Крик ударил по ушам. Они отпрянули друг от друга. Наджие дико оглянулась, прикрывая грудь руками — о чём секунду назад бы не подумала. На вершине обрыва, на фоне выцветшего неба, стояла бабка Халида. Растрёпанные седые волосы выбились из-под платка, лицо перекошено пьяной злобой. В руке — палка. — Я знала! Знала! — визжала она. — Глазам не верила, а люди-то правду говорили! Тьфу! Она плюнула вниз. Слюна не долетела, но Татьяну словно окатило помоями. — Одевайся! — прошипела Татьяна и шагнула вперёд, загораживая Наджие. — Гражданка, вы неправильно поняли... — Неправильно?! — взвыла Халида, ловко спускаясь по осыпающемуся склону. — Я всё видела! Лизались, как кошки! Тьфу, срамота! Перед Аллахом грех, перед людьми позор! Она сбежала вниз, размахивая палкой. Разило от неё так, что перехватывало дыхание. — Ты! — палка ткнулась в грудь Татьяны. — Городская! Учёная! Думала — картинки малюешь, а ты девку портишь? Извращенка! Собака бесстыжая! — Уберите палку, — Татьяна попыталась сохранить остатки достоинства, хотя внутри всё похолодело. Это конец. — Я те уберу! — орала старуха, входя в раж. — Сейчас к участковому пойду! К Карасёву! Пусть протокол составит! Есть на тебя советский закон, я знаю! За разврат! Да ещё с кем — с дитём! Девчонке пятнадцати нет! Метрика у меня в сундуке лежит! В тюрьме тебе место, в Сибири, лес валить! Татьяна соображала с трудом и не знала, что сказать. Про возраст старуха наверняка врала. Да и что по закону могли предъявить? Развращение? Хулиганство? Уж точно не мужеложество. Но чтобы её уничтожить — достаточно слухов. Карасёв, правильный служака, не станет вникать в тонкости богемных нравов. Увидит только голую девку и «странную» женщину в брюках. Кто знает, что понапишет. — Молчи, молчи, бабка! — рявкнула Наджие, натягивая платье на мокрое тело. Руки тряслись, она не попадала в рукава. — Не ври! — Заткнись, шлюха! — Халида замахнулась на внучку. — Вся в мать! Та с офицерами путалась, а ты — с бабой! О-о-о, позор на мою голову! Как я теперь людям в глаза гляну? И вдруг сменила тон. Истерика уступила место хищной, пьяной расчётливости. Прищурилась, глядя на Татьяну. — В тюрьму пойдёшь, — повторила она тише, но страшнее. — Опозорят на весь Крым. Пачпорта лишат. А у меня сердце больное, мне лечиться надо. От такого расстройства и помереть недолго. Татьяна поняла. Всё представление, весь праведный гнев — лишь ради этого. — Чего вы хотите? — Денег давай, — Халида протянула узловатую ладонь. — За позор наш. Плати, или сейчас в сельсовет бегу. И кричать буду на всё село. Тьфу! Татьяна посмотрела на Наджие. Та стояла, опустив голову, сжимая в кулаке мокрую ткань. Раздавлена. Их странная, дикая близость растоптана грязными ногами. — Сколько? — сухо спросила Татьяна. — Всё давай! — алчно сверкнула глазами Халида. — Всё, что есть! Буржуйка недорезанная! Пальцы нащупали в кармане кошелёк со всем, что было. Смятые купюры, мелочь, серебряный рубль — несостоявшаяся плата за сегодняшний сеанс. Деньги на обратный билет. На еду. На краски. — Вот. Подавись. Халида на лету поймала кошелёк. Заглянула внутрь, попробовала серебро на зуб, ловко нагнувшись, подобрала костлявыми пальцами рассыпавшиеся медяки. Лицо расплылось в беззубой ухмылке. — Ну вот, куда ни шло. Спрятала добычу за пазуху. — И чтоб духу твоего здесь не было! — пригрозила уже на ходу. — Ещё раз увижу рядом с ней — участковому сдам! И картинки твои похабные пожгу! Развернулась и поползла вверх по склону, бормоча под нос. Тишина вернулась — звенящая, натянутая. Волшебство исчезло без следа. Осталась грязь, стыд и вкус окончательного поражения. Наджие подняла глаза. Без слёз. Пустые. — Прости, — одними губами. — Уходи, — Татьяна отвернулась. Смотреть на неё не могла. Не сейчас. Нужно собраться. Понять, как жить дальше — с пустыми карманами и выгребной ямой в душе. Наджие постояла секунду, подхватила тачку и побрела вдоль берега. Скрип колеса удалялся, пока не растворился в шуме ветра — тот наконец подул с моря, неся не свежесть, а новый заряд смрада. Татьяна рухнула на колени в соляную корку. Кристаллы впились в кожу сквозь брюки. Она закрыла лицо руками. На губах горел вкус железа — вкус поцелуя, за который заплатила всем.