Русалка Гнилого моря

Наджие бежала к берегу, не чувствуя ног. В ушах всё ещё стоял истошный крик бабки, её проклятия, которыми она осыпала художницу, звон монет, посыпавшихся из кошелька. Грязь, стыд, воспоминание о чужих губах — всё отступило перед одним-единственным, леденящим страхом. Тайник. Она пронеслась мимо соляных чеков, едва не провалившись в вязкую жижу. Сиваш сегодня дышал особенно тяжело: из чёрной воды поднимались вонючие пузыри и лопались с глухим чмоканьем. Вот он — старый причал-сходня: почерневшие сваи, облепленные острым ракушечником. Наджие рухнула на колени, обдирая кожу, и заползла под настил. В нос ударил запах гнили, застойной воды и въевшейся во всё соли. Пальцы лихорадочно зашарили в темноте, разгребая влажный песок. Большой плоский камень. Она потянула его на себя, ломая ногти, чтобы нащупать жестяную банку из-под монпансье — её билет в другую жизнь, её туфли, её свободу, накопленную по копейке, по рублю, вырванному у бабки или выстраданному в розовой воде. Рука наткнулась на пустоту. Наджие замерла. Сердце остановилось — и тут же пустилось вскачь, колотя в висках. Она зарылась глубже, выбрасывая горсти песка. Ничего. Только холодная мокрая земля. — Нет… нет, нет, нет! — вырвалось хриплым стоном. Она выскочила из-под причала, озираясь безумными глазами. Кто? Тот наглый жидёнок, что вертится возле Татьяны? Или Рустем выследил? Нет. Только один человек знал, как она дорожит каждой копейкой. Только один ненавидел её достаточно сильно, чтобы отобрать последнее. Бабка Халида. Ярость — чёрная, густая, как сивашская грязь, — затопила сознание. Наджие выпрямилась. В её взгляде, обычно настороженном, вспыхнул тот самый дикий огонь, что когда-то гнал её мать прочь из этого проклятого места. Она зашагала к дому. Мазанка стояла на краю обрыва — серая, нелепая. Под навесом в печи уже разгорелся огонь: Халида варила вечернюю порцию рапы. Покрытый сажей большой чугунный чан на треноге окутывали клубы пара. Старуха копошилась рядом, подбрасывая брикеты из сухоuj камыша. Услышав шаги, она обернулась. На лице, изрезанном морщинами, словно старая кора, заиграла кривая торжествующая ухмылка. — Явилась, шлюха? — проскрипела она, не разгибаясь. — Хватит на сегодня срамных картинок? Да вот только без серебря осталась? — Где они? — Наджие подошла вплотную. От бабки разило самогоном и дешёвым табаком. — О чём ты, дура? — Халида сплюнула в пламя, которое жадно слизало слюну. — Деньги. Из-под сходней. Ты взяла, старая ведьма. Отдай. Халида вдруг выпрямилась. В мутных глазах вспыхнула неожиданная сила. Она шагнула к внучке, замахнувшись костлявой рукой. — Мои это деньги! Поняла? Мои! Я за тебя, выродка, сполна заплатила! Думаешь, мать твоя просто так тебя оставила? — Старуха зло расхохоталась; смех смешался с бульканьем кипящей рапы. — Зейнеп напоследок тебя украла! А потом ножом ткнула: «Либо давай золото, либо девчонке глаз выколю!». Я всё, что от старика осталось, ей отдала, чтоб тебя, мразь, выкупить! Так что ты моя. И всё твоё — моё. До последнего гроша! Наджие смотрела на неё, и мир вокруг задрожал. Каждая деталь — трещины на чане, всполохи огня, безумный взгляд бабки — впечатывалась в память с болезненной чёткостью. Значит, выкупила. Как скотину на базаре. Как вещь, которой можно попрекать до конца дней. — Отдай… — прошептала Наджие. — Отдай деньги, бабка. По-хорошему прошу. — Ишь, заговорила! — Халида схватила тяжёлую кочергу. — Пошла вон! К бабе той иди, пусть она тебя кормит, пока не надоест! Старуха шагнула вперёд, замахиваясь. Но Наджие была быстрее. Годы сбора рапы, переноски тяжёлой бадьи сделали её тело крепким, как высушенный на солнце камыш. Она перехватила руку Халиды. Кожа старухи была сухой, безжизненной, словно пергамент. — Отпусти, сучья дочь! — взвизгнула Халида, извиваясь. Они сцепились у самого края площадки. Жар от огня обжигал лица. Пар от кипящей рапы — горький, обжигающий — бил в ноздри. — Мои деньги! — выкрикнула Наджие. Она хотела лишь оттолкнуть эту жадную, иссохшую силу, душившую её всю жизнь. Но ноги Халиды в растоптанных тапках скользнули по спекшейся соли. Старуха взмахнула руками, пытаясь за что-то ухватиться — ей попался край чана. Тяжёлый чугун дрогнул. Тренога, подмытая дождями и расшатанная борьбой, не выдержала. Чан медленно, словно нехотя, завалился набок. Время растянулось. Наджие видела, как поток кипящей, маслянистой жидкости — полурасплавленной соли — хлынул из чана, накрывая Халиду. Старуха не успела крикнуть. Только захлебнулась жаром. Из последних сил Халида вырвалась, но, ничего не видя, обрушилась вниз. Склон был крутым, подмытым морем. Она покатилась по глине, окутанная паром, пока не замерла у самой кромки воды. Наступила тишина. Только шипение воды, залившей костёр, и далёкий крик чайки. Наджие стояла на краю обрыва, тяжело дыша. Руки её дрожали. Она посмотрела вниз. Халида лежала неподвижно, шея вывернута под неестественным углом. Девушка начала спускаться — медленно, словно во сне. Лицо бабки превратилось в сплошной багровый ожог, покрытый белёсыми пузырями. Наджие не чувствовала жалости. Только холодное, звенящее опустошение. Она нагнулась и ощупала халат. В кармане нашёлся кошелёк — тот самый, что бросила Татьяна. Смятые бумажки, серебряный рубль. Наджие забрала всё. Спрятала за пазуху. Нужно было что-то делать. Бежать? Куда? В милицию? Карасёв не поверит. Скажет — убила из-за денег. А ведь так оно и было… Или нет? Наджие поднялась к мазанке. Лихорадочно обшарила сундук под кроватью — бабка всегда прятала там «на чёрный день». Под старыми тряпками нашёлся узелок с несколькими рублями и знакомая банка из-под монпансье. Внутри — её заначка. Вся, до копейки. Теперь у неё было всё. Но радости не было. Только ощущение, что соль Сиваша пропитала её насквозь, выедая сердце изнутри. Она зашагала к хибаре художницы.

***

Татьяна сидела за столом, обхватив голову руками. Перед ней стоял этюдник с неоконченным портретом. Краски на холсте подсыхали, превращая живое тело Наджие в застывший минерал. Запах скипидара не успокаивал. Сёмка куда-то исчез — опять пошёл окучивать свою «баронессу» Шмидт. Скрип двери заставил её вздрогнуть. На пороге стояла Наджие. Она выглядела страшно: платье разорвано, волосы спутаны, руки в саже и глине. Но глаза были сухими и пустыми, как выжженная степь. — Надя? Что случилось? — Татьяна вскочила, опрокинув банку с кистями. — Бабка мертва, — сказала Наджие ровным, бесцветным голосом. Татьяна замерла. Внутри шевельнулось странное чувство — ужас и постыдное, горячее облегчение. — Как?.. Что случилось? — Она упала с обрыва. Чан перевернулся. Кипяток… — Наджие посмотрела на свои ладони. — Я ничего не делала. Она сама. Татьяна всмотрелась в лицо девушки. Она была художницей — умела видеть ложь в изгибе губ, в напряжении век. Наджие не врала. Но и не договаривала. За её молчанием стояло нечто большее, чем несчастный случай. — Слушай, — Татьяна взяла её за плечи, на этот раз твёрдо. — Ты была здесь. После позирования пошла ко мне. Поняла? Ты не видела, как это случилось. Нашла её уже потом. — Она забрала мои деньги, — прошептала Наджие. — Из тайника. — К чёрту деньги! — почти крикнула Татьяна. — Слушай внимательно. Сейчас я пойду туда. Посмотрю всё. Убежусь и пойду к участковому. А ты сиди здесь. И молчи. Ни слова никому. Наджие кивнула и опустилась на пол прямо у порога.

***

Путь к дому Халиды стал самыми долгими минутами в жизни Татьяны. Ветер с Сиваша усилился. У мазанки — перевернутый чан, обгоревшая земля. Заглянув за обрыв, она зажмурилась. Халида лежала внизу — маленькая жалкая кучка тряпья и плоти стала частью мёртвого пейзажа. Ещё один остов лодки, выброшенный на берег. Татьяна развернулась и побежала в Нехаево. Сержант милиции сидел в отделении под портретом Дзержинского, заполняя бумаги. — Товарищ Карасёв! Там… беда! — Татьяна задыхалась. Участковый поднял голову. В глазах — привычная усталость человека, слишком много повидавшего на своем веку. — Что ещё, гражданка Верт? Сожитель дебоширит? — Нет… Халида. Бабушка Наджие. Я шла мимо… увидела чан перевернутый. Она внизу, под обрывом. Мёртвая. Карасёв медленно встал, надел фуражку. — Ну вот, — вздохнул он. — Допилась старуха. Сколько раз говорил: с огнём играешь — в буквальном смысле. Ладно, пойдёмте. Посмотрим на вашу «фактуру».

***

Они стояли над телом. Карасёв посветил взятой из мазанки керосинкой. Свет выхватил багровое обезображенное лицо, скрюченные пальцы. — Да-а… — протянул он. — Приварилась знатно. Рапа кипящая — до костей проест. Он обошёл тело, внимательно глядя под ноги. Татьяна затаила дыхание. Увидит ли следы борьбы? Поймёт ли, что чан не мог опрокинуться сам? Карасёв остановился у кромки воды. В иле — чёткий след маленькой ноги. Наджие. Холодный пот пробил спину Татьяны. Участковый замер. В глазах, освещённых снизу фонарем, мелькнула горькая усмешка. Он поднял ногу и с силой наступил на след, размазав его в грязь. — Поскользнулась, — твёрдо сказал Карасёв, выключая фонарь. — Сама виновата. Самогон — классовый враг, гражданка Верт. Сколько раз твердили. — Да? — голос Татьяны дрогнул. — Я здесь участковый, мне виднее. Суеты завтра будет — жуть. Протоколы, акты… И похоронят ее в тот же день… А девчонка как? — В ужасе, — быстро ответила Татьяна. — Сидит у меня. Плачет. Карасёв хмыкнул, достал самокрутку. — Плачет, значит… Ну-ну. Вы это… присмотрели бы за ней, гражданка Верт. Девка дикая, и одна теперь. Пропадёт. Родня вся либо в земле, либо в Черноморске на панели. Надо позаботиться о девочке. По-человечески. По-советски. Он затянулся; огонёк махорки вспыхнул в темноте. — Идите домой. А завтра ко мне зайдите, бумаги оформим. И в деревне лишнего не болтайте. Несчастный случай. Никто не удивится да и не расстроится. Ясно? — Ясно, — кивнула Татьяна. Она уходила, чувствуя на спине его взгляд. Знала: он всё понял. И знала, почему промолчал. В этом гнилом месте правда мёртвых не стоила покоя живых. Вернувшись, она увидела Наджие — та не сдвинулась с места. — Всё закончилось, Надя, — тихо сказала Татьяна. — Участковый сказал — несчастный случай. Наджие подняла голову. В глубине зрачков медленно таял страх, уступая чему-то новому — холодному, решительному. Она достала из-за пазухи кошелёк, положила на стол. — Теперь я свободна? — спросила она. Татьяна посмотрела на неё, потом на холст, где жила другая Наджие — прекрасная и непостижимая. — Свободна, — ответила она. Но за эту свободу придётся платить. Долго. Снаружи Гнилое море мерно билось о берег, слизывая кровь, переваривая очередную жертву в своём бездонном, равнодушном чреве.