Непредвиденные обстоятельства

Небо над Фонтейном, обычно ясное или подёрнутое лёгкой дымкой от пароходов, сгустилось в свинцовую массу. Воздух стал тяжёлым, насыщенным запахом озона и далёкого моря. Итэр как раз расплачивался за свой заказ в маленькой, уютной кофейне «Шепот Ветра» у причала, когда за окном прогремел первый, предупреждающий гром. Продавец, кивнув на сумрачное небо, посоветовал не задерживаться. Итэр вышел, держа в руках бумажный стакан с ароматным напитком — не «лава́ндовым рафом», а крепким, горьковатым кофе по-фонтейнски с добавлением пряного сиропа из местных трав, от которого тепло разливалось по груди даже сквозь стакан. Он сделал лишь несколько шагов по мостовой, выложенной гладким камнем, когда небо наконец разверзлось. Дождь обрушился не постепенно, а стеной. Крупные, тяжёлые капли мгновенно превратились в сплошной, грохочущий ливень, застилая видимость и за долю секунды промочив его длинный белый шарф и тонкую ткань топа насквозь. Прятаться под навесами было бесполезно — ветер гнал воду горизонтально. Вспомнив проходные арки в одном из ближайших переулков, он рванул туда, прижимая стакан с драгоценным теплом к груди. Переулок был узким, вытянутым, с высокими каменными стенами домов по бокам и арками на обоих концах. Под одной из арок, где каменный свод создавал неглубокий, но хоть какой-то козырёк, он и встал, прислонившись спиной к прохладной, влажной стене. Здесь было относительно сухо, если не считать брызг, долетавших с мостовой. Он повернулся лицом к выходу на ту улицу, откуда пришёл, наблюдая, как потоки воды с грохотом несутся по желобам. Спиной он был к противоположной арке, ведущей в соседний квартал. Шум ливня был оглушительным, заглушая все остальные звуки города. Он пил кофе маленькими глотками, пытаясь растянуть тепло, когда сквозь рёв воды ему почудились другие шаги. Чёткие, отрывистые, быстрые — не бег, а стремительная, целеустремлённая ходьба на высоких каблуках по мокрому камню. Он не обернулся, списав это на кого-то из редких прохожих, решивших, как и он, переждать непогоду в переулке. Шаги стихли прямо за его спиной. На мгновение воцарилась тишина, если так можно было назвать паузу в грохоте стихии. А потом он почувствовал, как сзади к нему прижалось чьё-то тело. Холодное, промокшее до нитки, дрожащее. Чьи-то руки — в тонких, промокших перчатках — обхватили его за талию поверх накидки. Чья-то голова, с мокрыми короткими белыми волосами, легла ему на плечо, на шею, прямо у края его шарфа. Итэр весь напрягся, ледяная волна адреналина прокатилась по жилам. Его свободная рука инстинктивно потянулась к ножнам у бедра, которых сейчас не было. Он начал медленно, очень осторожно поворачивать голову, чтобы увидеть, кто… Знакомый запах. Не парфюма — его смыл дождь. Запах холодного металла, мокрой кожи и едва уловимой, горьковатой пряности, которую он запомнил навсегда. Арлекино. Шок сменился непониманием, а потом — странным, мгновенным спокойствием. Он перестал двигаться, позволив ей просто стоять, прижавшись к его спине, деля с ним жалкое укрытие и, кажется, крадя его тепло. Её дрожь передавалась ему через слои мокрой одежды. Он медленно, чтобы не спугнуть, протянул ей стакан с тем, что осталось от кофе. — Пей, — сказал он просто, и его голос прозвучал глухо в шуме дождя. Она не ответила, но одна её рука разжалась, чтобы принять стакан. Он почувствовал, как её холодные пальцы коснулись его. Она сделала глоток, потом ещё один, и он почувствовал, как её дыхание чуть выровнялось у него за ухом. Потом он аккуратно высвободился из её ослабевшей хватки, повернулся к ней и увидел. Она была вся промокшая. Её тёмный сюртук и жилет облепили её, как вторая кожа, белая рубашка под ним просвечивала. Вода стекала с её коротких волос по лицу, по шее. Она стояла, съёжившись, пряча стакан в ладонях, и смотрела на него. В её глазах не было ни насмешки, ни вызова, ни даже привычной ледяной маски. Была усталость. Голая, человеческая, почти детская усталость и холод. — Жди здесь, — сказал он твёрже. Её вид вытеснил все остальные мысли. — Сиди тут. Не уходи. Она кивнула, почти незаметно. Он метнулся обратно под ливень, к ближайшей лавке, мигающей вывеской которой была «Всё для путешественника». Внутри пахло кожей, маслом для фонарей и сушёными травами. Мимо удивлённого продавца он прошёл прямо к стойке с практичной одеждой. Его взгляд выхватил самое толстое, самое тёплое, что было: длинный плащ-накидку из плотной, вощёной ткани, рассчитанный на морские штормы. Он был без изысков, тёмно-серого цвета, с глубоким капюшоном. Итэр даже не взглянул на цену, просто швырнул на прилавок увесистую сумку с морой. — И две фляги с горячим сидром, — добавил он, уже видя большой медный самовар в углу. Через три минуты, с свёртком под мышкой и флягами, привязанными к поясу, он выскочил обратно в бурю. Она всё ещё стояла под аркой, в той же позе, будто не смела пошевелиться. Он, не говоря ни слова, распахнул купленный плащ и накинул его ей на плечи поверх промокшего сюртука. Ткань была тяжёлой, почти непромокаемой и невероятно тёплой. Он застегнул верхнюю пряжку под её подбородком, его пальцы ненадолго коснулись её холодной кожи. Она взглянула на него, и в её глазах промелькнуло что-то сложное. — Зачем? — её голос был хриплым от холода. — Потому что ты промокла насквозь, — ответил он, как будто это было очевидно. Он отвязал одну из фляг, вскинул её, сделал глоток, убедился, что жидкость внутри обжигающе горячая, и протянул ей. — Пей. Медленно. Пока она пила, согревая ладони о металл фляги, он скинул с себя свой промокший насквозь белый шарф и отжал его, насколько это было возможно. Потом взглянул на неё, на этот абсурдный вид — Предвестница Фатуи в простом штормовом плаще, — и решительность, рождённая заботой, пересилила все условности. Он посмотрел на неё — на сжавшиеся плечи, на капли, стекающие с подбородка, на её взгляд, в котором читалась не привычная сталь, а просто усталая решимость терпеть. И что-то в нём дрогнуло. Не жалость, а что-то более острое и простое. — Всё, хватит, — сказал он твёрдо, снимая с себя свой промокший плащ и накидывая его ей поверх купленного. Его голос звучал не как приказ, а как окончательное решение. — Я живу близко. Доведём тебя до тепла и сухости. Она не спорила. Просто молча последовала за ним, когда он, накинув плащ капюшоном ей на голову, взял её за руку и повёл через ливень, петляя знакомыми улицами к новому, ещё не обжитому им дому. Квартира, которую он приобрёл за часть своих немалых сбережений, находилась в престижном, но не вычурном районе, в старинном, но отреставрированном здании с видом на залив. Он втолкнул её в просторную прихожую с паркетным полом и высоким потолком, сам заскочил следом, захлопнув тяжёлую дубовую дверь, отсекая рёв стихии. Тишина, нарушаемая только звуком их дыхания и каплями, падающими с одежды на пол, показалась оглушительной. Он щёлкнул выключателем. Зажглись матовые светильники в стиле ар-нуво, осветив просторную гостиную: большие окна с тяжёлыми шторами, массивный диван из тёмной кожи, низкий стол из цельного куска окаменелого дерева, книжные шкафы, пока пустые, камин в дальнем углу. Всё было качественно, дорого и немного безлико, как в хорошем отеле. Его личные вещи ещё не успели оставить здесь отпечаток. — Снимай мокрое, — приказал он, уже скидывая свои сапоги. — Всё. Вешай тут. — Он махнул рукой в сторону вешалки и расставленных у стены деревянных щёток для обуви. Сам он направился вглубь квартиры, оставив её наедине с приказом и теплом, наконец настигшим холодное жилище. Он зашёл в ванную — просторную комнату, отделанную тёмно-зелёной майоликовой плиткой с позолоченными кранами. В центре стояла большая, глубокая купель на львиных лапах. Он открыл краны, подставил руку, регулируя температуру — горячо, но не обжигающе. Пока вода набиралась, он вернулся в спальню. Спальня была меньше гостиной, но не менее уютной. Большая кровать с тёмным деревянным изголовьем, тяжёлое стеганое одеяло, два прикроватных столика. Он рылся в одном из ещё не до конца распакованных сундуков, пока не нашёл то, что искал: просторный, мягкий халат из тёмно-бордового вельвета, купленный на всякий случай. Он вернулся в прихожую. Она стояла посреди лужи, образовавшейся от её одежды. С неё были сняты сапоги на высоких, изящных каблуках, мокрый сюртук, жилет и брюки аккуратно висели на вешалке. Она осталась в промокшей насквозь белой рубашке, которая теперь почти не скрывала очертаний её тела, и простых чёрных трусиках. Она дрожала, обхватив себя руками, её взгляд блуждал по комнате, анализируя обстановку с привычной для неё отстранённостью, но физическая слабость брала верх. Он протянул ей халат. — Ванна набирается. Иди грейся. Я повешу это сушиться. Она молча взяла халат, её пальцы были синими от холода. Она не двинулась с места, пока он не повернулся к камину, чтобы разжечь огонь. Только тогда, услышав за своей спиной его шаги, она медленно поплелась в направлении ванной, указанном им. Итэр развёл в камине ровное, яркое пламя. Повесил её рубашку и нижнее бельё на специальную сушилку у тепла. Потом переоделся сам в сухие простые штаны и тёмную футболку. Из кухни, которая была оснащена по последнему слову фонтейнской техники (холодильный аппарат, газовая плита), он принёс поднос: чайник с только что заваренным крепким чаем, мёд, лимон и тарелку с простым, но сытным печеньем. Когда он вернулся в гостиную, огонь в камине уже вовсю потрескивал, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены. Из ванной доносился лёгкий звук воды. Он устроился на ковре перед камином, прислонившись спиной к дивану, когда из коридора послышались тихие шаги. Арлекино вышла, закутанная в его бордовый халат, который казался на ней огромным, а рукава пришлось несколько раз закатывать. Её волосы, чуть влажные у кончиков, были взъерошены полотенцем. Лицо, очищенное от туши и замёрзшей городской пыли, казалось моложе, почти беззащитным. Она несла в руках своё промокшее платье и штормовой плащ, сложенные в аккуратный свёрток. Она остановилась на пороге гостиной, её взгляд скользнул по чайному подносу, по нему, по огню. Не говоря ни слова, она аккуратно положила свёрток на свободный стул у стены, подошла к камину и опустилась на ковёр напротив него, в нескольких шагах от него, поджав под себя ноги в огромных мягких отворотах халата. Она протянула ладони к огню, и он увидел, как они всё ещё слегка дрожат — теперь уже, скорее, от остаточного напряжения и тепла. Он молча налил чай в две фарфоровые чашки, добавил в её ложечку мёда, дольку лимона и протянул ей. Она взяла чашку обеими руками, прижалась к ней щекой, закрыла глаза и сделала маленький глоток. Выражение её лица смягчилось на долю секунды — чистое, без оценочное наслаждение теплом. — Спасибо, — сказала она тихо, не открывая глаз. Это было просто «спасибо» — за чай, за кров, за плащ. Ничего больше. Они молчали несколько минут, слушая, как потрескивают поленья, и наблюдая, как тени играют на высоком потолке. Неловкости не было. Была усталая, тяжёлая тишина двух людей, которых стихия загнала в одно убежище, и которых связывало нечто большее, чем просто случайная встреча. — Почему ты была одна под дождём? — наконец спросил он. Без подтекста, без вызова. Просто вопрос. Она открыла глаза, смотрела в огонь. — Совещание закончилось раньше. Захотелось пройтись. Не рассчитала расстояние до… — она запнулась, не назвав своего дома или штаб-квартиры Фатуи. — До места. Не ожидала, что ливень будет таким стремительным. Гроза в Фонтейне всегда непредсказуема. Он кивнул, понимая, что это половина правды, а может, и четверть. Но сейчас выпытывать было не нужно. — Твои люди не поднимут тревогу? — Нет, — ответила она коротко, и в этом «нет» была вся её уверенность в собственной непогрешимости для подчинённых. — Я сказала, что буду недоступна до завтра. Она отпила ещё чаю, её взгляд стал более сосредоточенным, аналитическим, но без привычной стальной оболочки. — Ты не спросил, почему я… — она сделала неопределённый жест рукой, указывая на то место в прихожей, где она его обняла. — Потому что это не важно, — честно сказал он. — Ты промокла и замёрзла. Остальное — детали. Она снова посмотрела на него, и в её глазах впервые за этот вечер появилось что-то вроде удивления. Не того театрального, а настоящего. — Странный ты, путешественник. Опасности не боишься, а простой человеческой слабости… оказываешь милость. — Это не милость, — он покачал головой. — Это здравый смысл. И… — он запнулся, подбирая слова. — И я рад, что ты здесь. Сухая. В тепле. Она отставила чашку, обхватила колени руками, устроившись в огромном халате почти по-детски. — Насчёт того… что было тогда, — начала она, глядя на языки пламени, а не на него. Голос её был ровным, но тихим. — В моих покоях. И после. Он замер, стараясь не выдать ни единым мускулом, как насторожился. — Я подумала, — продолжила она, — что это была ошибка. Стратегический просчёт. Слабость, которую нужно искоренить. Он почувствовал, как что-то холодное сжалось у него внутри. Но промолчал. — Но это была не ошибка, — сказала она на выдохе, и в её голосе прозвучало облегчение, как будто она сбросила тяжёлый груз. — Это был… порыв. Чистый, неконтролируемый, иррациональный. Такие вещи обычно губят таких, как я. Но… — она наконец подняла на него взгляд, и в её глазах не было ни стыда, ни сожаления. Было странное, новое для неё принятие. — Но я не погибла. Не сломалась. И даже не проиграла. Я просто… позволила себе быть не только Предвестницей. На мгновение. И даже не на мгновение. Несколько раз. Она сделала паузу, давая ему понять — «несколько раз» означало не только ту первую ночь, а и те встречи, что последовали после, в те две недели, о которых они не говорили, но которые висели между ними незримым мостом. — И знаешь что самое странное? — её губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но более сложное, печальное. — Мне не стало хуже от этого. Наоборот. Теперь, когда я знаю, что могу себе это позволить… и выжить, и даже… получить от этого что-то… Я чувствую себя не слабее. Иначе. Он смотрел на неё, на эту невероятную женщину, которая признавалась в уязвимости с таким же достоинством, с каким отдавала приказы. И понял, что она даёт ему нечто большее, чем тело. Она даёт ему правду. Самую дорогую свою валюту. — Я тоже не считаю это ошибкой, — сказал он, и его собственный голос прозвучал тихо, но ясно. — И мне… тоже не стало хуже. Она кивнула, как будто этого и ожидала, и закрыла глаза, снова наслаждаясь теплом огня. Но через мгновение открыла их. — Мне холодно, — сказала она просто. Не как жалобу, а как констатацию факта. И в её взгляде был не вызов, а предложение. Тихий, вопросительный. Он отодвинул поднос, встал и протянул ей руку. Она взяла её, и он помог ей подняться. Он не повёл её на диван. Он повёл её в спальню. К большой, пустой кровати. — Ты можешь занять кровать, — сказал он у порога. — Я буду на диване в гостиной. Она не отпустила его руку. Её пальцы сжались чуть сильнее. — Это нерационально, — произнесла она своим обычным, деловым тоном, но глаза выдавали другое. — Тепло двух тел эффективнее для восстановления температуры, чем одно. Это простая физика. Он посмотрел на неё, на её серьёзное лицо, прячущее просьбу за логикой. — Это твоё окончательное стратегическое решение? — спросил он, и в его голосе зазвучал лёгкий, тёплый оттенок. — Да, — ответила она твёрдо. — На основании анализа рисков и потенциальной выгоды. Он улыбнулся. По-настоящему. Впервые за этот вечер. — Тогда ладно. Он раздвинул тяжёлое одеяло. Она залезла под него с одной стороны. Он — с другой. Кровать была широкой. Они лежали на спине, плечом к плечу, не касаясь друг друга, глядя в темноту потолка, освещённую лишь отсветами из гостиной. Первой пошевелилась она. Повернулась на бок, к нему, и осторожно положила руку ему на грудь, как будто проверяя его присутствие. Потом придвинулась ближе, прижавшись лбом к его плечу. Её дыхание было ровным и тёплым на его коже. — Спасибо, — снова сказала она, на этот раз шёпотом, прямо в его кожу. — За кофе. За плащ. За… не осуждение. Он обнял её, его рука легла ей на спину, чувствуя под тонкой тканью его же халата острые лопатки и хребет позвоночника. — Спи, Арле, — прошептал он. — Гроза почти прошла. И они заснули так — не как любовники после страсти, и не как враги по перемирию, а как два одиноких путника, нашедших на одной дороге тихую, тёплую гавань от своих личных бурь. Без страсти этой ночью, без слов о будущем. Просто — тепло, доверие и тихий, общий сон под затихающий за окном шум дождя. Он проснулся не от крика, а от внезапной, глухой тишины, наступившей в собственном сне. Там, в глубинах сознания, не было чудовищ бездны или пылающих городов. Был только бесконечный белый коридор с закрытыми дверями, и из-за каждой доносился голос Люмин. Но ни одна не открывалась, как ни бился он о них плечом. Тишина после этих ударов и была самой страшной. Итэр открыл глаза. В комнате было темно, только слабый сизый свет зари пробивался сквозь щели в шторах. Рядом дышала Арлекино. Её дыхание было глубоким и ровным, лицо в полумраке казалось спокойным, почти безмятежным. Её рука всё ещё лежала у него на груди. Осторожно, чтобы не потревожить её, он приподнял её руку, положил на подушку и выбрался из-под одеяла. Пол под босыми ногами был прохладным. Он накинул брошенную на стуле футболку и на цыпочках вышел из спальни, тихо прикрыв дверь. В гостиной было светло от предрассветного неба. Дождь действительно кончился. Он подошёл к огромному окну, раздвинул тяжёлые портьеры и прислонился лбом к прохладному стеклу. Вид был завораживающим. Фонтейн после дождя лежал перед ним, как отполированный драгоценный камень. Крыши домов, вымощенные синей и серой черепицей, блестели влагой. Улицы были пустынны и чисты. Вдали залив, успокоенный после шторма, отражал первые розовые полосы зари. Воздух за окном, должно быть, пахло озоном, мокрым камнем и солёным бризом. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь редким криком чайки. Это зрелище, это спокойствие после хаоса, действовало на него, как бальзам. Гладкая, упорядоченная красота вымывала из души остатки кошмарного беспорядка. Но успокоения, которое приносил вид, было недостаточно. Ему нужно было занять руки, вернуть ощущение контроля над чем-то малым и конкретным. Он отошёл от окна и направился не на кухню за чаем, а к одному из нераспакованных ящиков, стоявших в углу рядом с книжными полками. Внутри, среди прочих личных вещей, лежала небольшая деревянная шкатулка с инкрустацией, подарок одной ремесленницы из Ли Юэ за помощь. Он присел на ковёр у камина, где ещё тлели угли, и открыл её. Внутри лежал не набор готовых украшений, а его собственный, тихий, никем не видимый ритуал. Несколько гладких, отполированных волнами и временем камешков с пляжей Инадзумы и Сумеру. Несколько тонких, прочных кожаных шнурков. Медная проволока в катушке. Маленькие плоскогубцы, круглогубцы, кусачки. Несколько найденных им в руинах крошечных, не представляющих магической ценности, но красивых металлических деталей — винтик с замысловатой головкой, обломок позолоченного узора, плоская бусина из матового стекла. Он не был ювелиром. Он создавал не украшения, а якоря. Каждая вещица — память о месте, о моменте, о чувстве, которое он хотел удержать. Это было хобби, о котором не знал почти никто. Он достал один из камней — плоский, тёмно-зелёный агат с молочной прожилкой, похожей на дорогу в тумане. Он нашел его в Чинсу, в тот редкий день, когда туман рассеялся и открылся вид на долину. Он взял медную проволоку, отмерил, отрезал кусачками. Его пальцы, привыкшие держать меч, двигались сейчас с удивительной, сосредоточенной нежностью. Он обернул проволоку вокруг камня, создавая простую, но надёжную оправу, оставив петлю для шнурка. Работа требовала полной погружённости, вытесняя все мысли. Было только сопротивление материала, хрупкость камня, рождающаяся в руках форма. Он не услышал, как открылась дверь спальни. Услышал только тихий шорох ткани и почувствовал на себе взгляд. Он поднял глаза. Арлекино стояла в дверном проёме, всё в его огромном халате. Она смотрела не на него, а на его руки, на камень и проволоку в них. На её лице не было ни удивления, ни насмешки. Был просто интерес. Тихий, наблюдательный. — Что ты делаешь? — спросила она так же тихо, как и он вошёл в комнату. — Ничего важного, — ответил он, опуская взгляд на работу. — Просто… чтобы руки были заняты. Она молча подошла, опустилась на ковёр рядом с ним, поджав ноги, и наблюдала. Она не спрашивала больше, не комментировала. Она просто смотрела, как его пальцы, покрытые тонкими шрамами от клинков и монстров, с бесконечным терпением гнут проволоку, закрепляя камень. Он закончил делать петлю, проверил надёжность, отложил готовый кулон в сторону и потянулся за следующим камнем — маленьким янтарным осколком, тёплым на ощупь. Из сумрачных лесов Бишью. — Можно? — её голос прозвучал прямо у его уха. Она протянула руку к шкатулке, указывая на короткий, ровный кусочек обсидиана, чёрный, как её сюртук, но с внутренним кроваво-красным отблеском. Он кивнул. Она взяла камень, перекатила его в ладони, ощущая его вес и гладкость. Потом её взгляд упал на инструменты. — Научи, — сказала она. Не как приказ. Как просьбу. Простое, прямое желание понять и попробовать. Он снова кивнул. Взял новый отрезок проволоки, другой камень, и начал медленно, шаг за шагом, показывать. Как отмерить длину. Как сделать первую петлю для фиксации. Как оборачивать, не пережимая камень, но и не оставляя его болтаться. Его объяснения были краткими, как его обычные реплики. Она слушала, её брови были слегка сведены в сосредоточенной складке. Потом взяла проволоку и инструменты и повторила его движения. Сначала неуклюже, проволока выскальзывала, петля получалась кривой. Она не раздражалась. Она просто разжала плоскогубцы и начала заново. Во второй раз вышло лучше. Они сидели так в полной тишине наступающего утра. Двое самых опасных людей в городе, склонившихся над крошечными камушками и кусочками металла. В камине догорали угли. За окном Фонтейн постепенно просыпался, но здесь, в этой комнате, время будто застыло. Не было Фатуи, не было поиска сестры, не было прошлых битв и будущих столкновений. Было только простое, почти медитативное действие. Общее, тихое занятие. Когда она закончила свой первый, несовершенный, но крепкий кулон из обсидиана, она подняла его, и в глазах её вспыхнула та самая искра — не безумия и не вызова, а чистого, детского удовлетворения от сделанного своими руками. Он посмотрел на неё, на это редкое, незащищённое выражение, и почувствовал, как что-то тёплое и спокойное разливается у него в груди, вытесняя последние остатки кошмара. — Неплохо, — сказал он. — Для первого раза, — добавила она, и в её голосе прозвучало редкое для неё самомнение, но беззлобное. Она положила кулон обратно в шкатулку, рядом с его зелёным агатом. — А теперь, — она потянулась, и халат сполз с её плеча. — Я требую компенсацию за ночёвку. Самый лучший завтрак, который можно найти в этом районе в шесть утра. Или приготовить. Ты выбирай, хозяин. Он улыбнулся, глядя на её деловой тон, вернувшийся вместе с рассветом. — Выбор за тобой, гостья. Уличная палатка с горячими круассанами или мои скромные попытки что-нибудь поджарить? Она подумала ровно секунду. — Палатка. Я хочу видеть город просыпающимся. А потом… — её взгляд стал серьёзнее, — мне нужно будет уходить. У меня… дела. Он кивнул, понимая. Ночь перемирия и тишины подходила к концу. Но она не оборвалась резко. Она плавно перетекала в утро, в завтрак, в ещё несколько минут обычной, простой жизни, которую они могли разделить, прежде чем снова надеть свои маски и взять в руки оружие. И это было больше, чем он мог ожидать.