Непредвиденные обстоятельства

Через два дня путь к её личным покоям был для него уже почти знакомым. Но на этот раз его провели не в будуар, а в рабочую часть апартаментов — строгий кабинет с высокими потолками, картами Тейвата на стенах, массивным письменным столом из тёмного дерева и почти пустыми полками. Здесь не было ни намёка на личное, только функциональная мощь. Запах старой бумаги, воска и холодного камня. Арлекино сидела за столом, погружённая в изучение документа. На ней был её обычный, безупречно сидящий костюм, волосы убраны. Она выглядела как живое воплощение своего титула — Предвестница, Отец, непроницаемая стена. Она даже не взглянула на него, когда он вошёл, лишь сделала отстранённый жест рукой к стулу напротив. — Садитесь, — её голос был ровным, без единой эмоциональной вибрации. Деловой. Чистый. — Благодарю, что нашли время. Он сел, чувствуя резкий контраст между этой обстановкой и тем, что происходило здесь всего несколько десятков часов назад в другой комнате. Его собственное тело, затянутое в дорожную одежду, помнило тепло её кожи, её хватку. Оно помнило, а её вид отрицал саму возможность таких воспоминаний. — Вы говорили об информации, — начал он, отказываясь от игр в светские прелюдии. Его голос прозвучал в тишине кабинета чётко, но без вызова. Просто констатация. Она наконец подняла на него взгляд. Её глаза были ясными, аналитичными, как у учёного, рассматривающего интересный образец. — Говорила. — Она отложила перо. — Но прежде чем перейти к сути, должен быть отчёт. О проделанной работе. Или, в вашем случае… о пройденном испытании. Она сказала это совершенно спокойно, как если бы обсуждала отчётность по миссии. Но слово «испытание» повисло в воздухе густым, двусмысленным намёком. — Испытание пройдено, — ответил он, не отводя глаз. — Результаты, полагаю, вам известны. Уголок её губ дрогнул на миллиметр. Не улыбка. Скорее… удовлетворение от точного попадания. — Известны. И задокументированы. — Её пальцы постучали по папке на столе. — Вы показали неожиданную… адаптивность. И стойкость. Это ценно. Он промолчал, ждя продолжения. Она изучала его, её взгляд скользил по его лицу, будто сверяя его с тем, что она помнила — с лицом человека под ней, над ней, того, чьё дыхание было у неё на шее. — Ценно для чего? — спросил он наконец. — Для оценки ресурса, — ответила она просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Любая сила, любой навык должны быть учтены и внесены в уравнение. Ваша… решимость в достижении цели, даже в нестандартных условиях, заслуживает отметки. Он понял. Она не просто вернулась к роли начальника. Она инкорпорировала произошедшее в эту роль. Превратила их интимную битву в служебную характеристику. Это было одновременно оскорбительно, гениально и безумно логично — чистая Арлекино. — Тогда, полагаю, моя «характеристика» даёт мне право на доступ к информации, — парировал он, играя по её же правилам. — Право — громкое слово, — она откинулась в кресле, сложив пальцы перед собой. — Скорее, оно открывает определённый… кредит доверия. И определяет его лимит. Она открыла папку, достала лист бумаги — не документ с печатями, а что-то вроде служебной записки. — Ваша сестра, — она произнесла это нейтрально, но он почувствовал, как всё внутри него натянулось струной, — была замечена. Не в Фонтейне. Её след ведёт на юг. К границам Натлана. Он впился в неё взглядом, пытаясь прочесть между строк ложь или игру. — И? — И это всё, что я готова предоставить на данном этапе, — она закрыла папку. Её движение было финальным. — Данные сырые, требуют перепроверки. Гоняться за призраком по континенту — пустая трата времени и моего, и вашего. — Что вам нужно для проверки? — его голос стал тише, но твёрже. Она снова посмотрела на него. На этот раз в её взгляде промелькнуло что-то живое — не страсть, а интерес. Интерес к его реакции, к его мгновенной готовности к действию. — Мне нужно, чтобы вы доказали, что ваш ресурс… стабилен. Что вчерашние результаты — не статистическая погрешность, а новый установившийся уровень. Он понял. Не сразу, но понял. Она говорила не о поле. Она говорила о нём самом. О его состоянии после всего, что было. О том, не сломал ли он себя, пытаясь переиграть её. — Я в полном порядке, — сказал он, и это была правда. Усталость прошла, оставив после себя странную, кристальную ясность и ощущение… заточенности. — Слова — дешёвая валюта, — она поднялась из-за стола и медленно обошла его, как бы осматривая со всех сторон. Её шаги были бесшумны на каменном полу. — Надежность нужно проверять. На практике. В контролируемых условиях. Она остановилась у окна, спиной к нему, глядя на город. — Я загружена совещаниями до вечера, — сказала она, и в её голосе не было сожаления, только констатация. — Но у меня есть пару часов. Сейчас. Если вы уверены в своей «полной исправности»… вы можете это продемонстрировать. Она обернулась. Её лицо было серьёзным, но в уголках глаз таилась та самая опасная, холодная искра вызова, которую он уже научился узнавать. Это был не сексуальный призыв. Это был вызов на смотр. Как полководец, проверяющий боеготовность войска после тяжёлого боя. Он медленно поднялся со стула. Они стояли в её строгом, официальном кабинете, и между ними висело предложение, абсолютно безумное и абсолютно логичное одновременно. Она предлагала ему доказать свою стабильность, свою силу — не на словах, а на деле. Здесь и сейчас. На её условиях. Но на этот раз — не как дикарю, а как… проверенному активу. — Контролируемые условия? — переспросил он, и в его голосе послышался лёгкий, почти неощутимый оттенок того же холодного азарта, что был в ней. — Разумеется, — она кивнула к тяжёлой двери, ведущей, как он помнил, обратно в её личные покои. — Кабинет для переговоров. Спальня — для… проверки технического состояния. Выбирайте. Она не улыбалась. Она ждала его решения. И он понимал, что это — и есть та самая информация. Не данные о сестре, а цена за них. И не только цена. Это был новый уровень их странной войны, где доверие измерялось выносливостью, а близость была формой взаимной диверсии. Дверь в её личные покои закрылась с тихим, но весомым щелчком, отсекая мир отлаженного порядка. Здесь, в полумраке спальни, пахло ещё ими — солью, кожей, её дорогими духами и чем-то неуловимым, что было просто застоявшимся воздухом интимности. Арлекино не стала зажигать свет. Она остановилась посреди комнаты и повернулась к нему. В свете, пробивавшемся из-под портьер, её профиль был резким, как лезвие. — Ну что, путешественник, — её голос потерял офисную гладкость, став тише, гуще, но всё ещё контролируемым. — Демонстрируйте свою… исправность. Он не стал отвечать словами. Ответом был его шаг вперёд, решительный и без колебаний. Его руки нашли её бёдра даже в полутьме, пальцы впились в тонкую ткань костюмных брюк, чувствуя под ней упругие мышцы. Он притянул её к себе, и их тела столкнулись не в объятиях, а в столкновении — грудь к груди, взгляд ко взгляду. — Правила проверки? — прошептал он, его губы в сантиметре от её уха. — Без сбоев, — её дыхание участилось, но голос не дрогнул. — Без потери контроля. Докажи, что можешь работать на износ… без перегрева. Он понял. Она хотела не грубой силы. Она хотела выносливости. Хладнокровия. Умения довести до конца, не срываясь в животный раж. Его руки скользнули к её блузке, к первым пуговицам. Он расстегивал их медленно, методично, с той же выверенной точностью, с какой разбирал механизм. Каждое движение было заявлением: Я владею собой. Я владею тобой. И это — часть проверки. Под тканью открылась бледная кожа, кружевной край лифчика. Он не рвал. Он снимал слой за слоем, как снимал бы с неё броню перед боем, который уже шёл. Когда её грудь освободилась, он не набросился на неё. Он наклонился и приник к коже у ключицы. Губы сомкнулись, зубы легли на неё — не кусая, а сдавливая, с тем расчётливым, предупреждающим давлением, которое оставляет долгий, тёмный след. Она резко вдохнула, её пальцы впились в его плечи. Это был первый сбой в её контроле — мелкий, физиологический. — Не переигрывай, — выдохнула она, но в голосе уже была хрипотца. — Я следую техническому регламенту, — пробормотал он ей в кожу, и его язык провёл по только что помеченному месту, чувствуя, как бьётся её пульс. — Проверка на прочность соединения. Он опустился ниже, к её груди. Здесь он позволил себе чуть больше жёсткости. Взяв сосок в рот, он посасывал его не нежно, а с постоянным, требовательным давлением, заставляя плоть набухать и твердеть почти до боли. Его зубы вновь легли на неё, сжимая, и он почувствовал, как всё её тело дёрнулось в ответ, как из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон ярости, чем на удовольствие. Именно тогда он опустился на колени. Его руки, скользнув по её бёдрам, нашли пряжку ремня, затем молнию на брюках. Он стянул их с неё вместе с бельём одним резким, но плавным движением. Теперь она стояла перед ним, откинув голову, дыша рвано, её руки беспомощно опустились вдоль тела. Он видел всё: дрожь в мышцах живота, влажный блеск между её бёдер. Контроль. Без сбоев. Он направил её, заставив сделать шаг назад, пока её колени не коснулись края кровати. Она села, а он остался на коленях перед ней, его лицо оказалось на уровне её лона. — И что дальше? — прошипела она, её пальцы вцепились в покрывало. — Осмотр узлов трения? — Глубинная диагностика, — ответил он, и его голос наконец приобрёл опасную, тёплую окраску. Его руки крепко обхватили её бёдра, прижав её к краю кровати, не оставляя шанса отодвинуться. Он не стал медлить. Его язык — широкий, плоский, невероятно тёплый — одним долгим, властным движением провёл снизу вверх по всей её щели, от самого входа до чувствительного бугорка. Она ахнула, её тело выгнулось, как от удара током. Её рука reflexively вцепилась в его волосы. Не чтобы оттащить. Чтобы пригвоздить. Чтобы не дать ему отступить. — Да… — сорвалось с её губ, одно-единственное, короткое, сдавленное слово, полное признания и ненависти к этому признанию. Он повторил движение, уже более целенаправленно. Он не делал быстрых, суетливых тычков. Его язык работал как инструмент — выверенно, ритмично, с варьирующимся давлением. Он обхватывал её клитор всей широкой поверхностью, создавая волну трения, которая растекалась глубоко внутрь. Он погружал язык чуть глубже, к самому входу, чувствуя, как её мышцы судорожно сжимаются впустую, жаждая заполнения. Потом возвращался наверх. Он использовал всё: плоть языка, его кончик, даже лёгкое, ритмичное давление подбородка. Он заставлял её тело отзываться помимо её воли, вытаскивая из неё звуки, которые она не могла контролировать, — короткие, рваные выкрики, хриплые стоны, прерывистые команды «тише» и «дальше», терявшие смысл в гуле нарастающего в ней шторма. Он чувствовал её вкус — сложный, пряный, чистый. Он чувствовал, как её бёдра начинают мелко и часто дёргаться, как её пальцы рвут ему волосы, как её дыхание превращается в сплошной хрип. Она была близка. Её внутренние мышцы начинали ритмично пульсировать вокруг ничего. И вот тогда, в самый пик, когда её тело затрепетало в предоргазменном спазме, он… остановился. Отстранился на дюйм. Она замерла, её глаза широко распахнулись от шока. Тело, доведённое до предела, вопило о завершении, а он лишил его развязки. — Что… — она задыхалась, не в силах выговорить. В её взгляде бушевала ярость, невероятное унижение и животная, безудержная потребность. Он медленно поднялся с колен, его губы и подбородок блестели. Он смотрел на неё сверху вниз, на это зрелище абсолютной, вымученной зависимости от его воли. — Первый этап проверки пройден, — сказал он ровным, слегка хриплым от напряжения голосом. — Система реагирует. Перегрев… на грани, но сбоя нет. — Он сделал паузу, давая ей прочувствовать всю глубину этой фразы, всю власть, которую он сейчас над ней имел. — Готова ко второму этапу? Она смотрела на него, и в её глазах не было ни покорности, ни любви. Была ярость. Была жажда. Было холодное, безумное уважение к игроку, который только что поставил ей мат в её же игре. Она кивнула. Один раз. Коротко. Резко. Он протянул ей руку, не для помощи, а как вызов. Она взяла её, и её хватка была подобна тискам. Она поднялась, её ноги дрожали. Теперь её очередь. Она не отпустила его руку. Её пальцы, холодные и сильные, впивались в его запястье, не как объятие, а как захват. Её дыхание ещё не выровнялось, тело всё ещё мелко дрожало от незавершённого спазма, но в глазах уже горел новый огонь — не страсть, а холодная решимость взять реванш. Исправить сбой. — Мой ход, — прошипела она, и голос её был хриплым, лишённым всякой сладости. Она потянула его за собой, не к кровати, а к высокому туалетному столику с огромным зеркалом. — Теперь ты. Докажи, что твоя стабильность — не просто умение доводить. Докажи, что ты можешь выдержать, когда контроль не у тебя. Она развернула его лицом к зеркалу. В тусклом свете он видел их обоих: её разгорячённое, разгневанное лицо у него за спиной, своё собственное — сосредоточенное, с тёмным отсветом азарта в глазах. Её руки легли ему на плечи, затем скользнули вперёд, к застёжкам его одежды. Она раздевала его не как любовница, а как хирург или сапёр — быстро, эффективно, без лишних движений. Ткань падала на пол. Когда он остался обнажённым, её ладони прижались к его животу, чувствуя, как напряжены мышцы, как учащённо бьётся сердце. Её дыхание обожгло кожу у его позвоночника. — Напряжён, — констатировала она, и её губы коснулись одного из шрамов на его лопатке. Не поцелуй. Контакт. Сбор данных. — Адреналин. Но не страх. Хорошо. Её руки обхватили его бока, резко развернув к себе. Теперь он смотрел не в зеркало, а прямо в её глаза. В них читалась безжалостная логика экспериментатора. Она опустилась перед ним на колени, повторив его позу, но без тени подчинения. Это была поза охотницы, готовой к решающему укусу. Её пальцы обхватили его член. Хватка была твёрдой, почти болезненной, но не грубой — точной. Она сжала его у основания и медленно, с неумолимым давлением, провела к головке, собирая выступившую влагу. Она смотрела на свою работу, как инженер на показания прибора. — Реакция в норме, — пробормотала она, и в её голосе прозвучала тень ледяного удовлетворения. Потом она наклонилась. Но не для нежного поцелуя. Её губы, холодные и сухие, коснулись головки. Она задержалась так, заставив его почувствовать контраст температур, заставив его инстинктивно податься бёдрами вперёд. Она позволила этому движению случиться, но тут же снова сжала его у основания, останавливая. — Не спеши, — её приказ прозвучал прямо на его коже. — Выносливость, помнишь? Контроль. И тогда она начала. Её техника была зеркальным отражением его собственной — методичной, безжалостной и невероятно эффективной. Её рот обхватил его, и тепло, влажность и давление обрушились на него лавиной. Но не было ничего расслабленного или услужливого. Каждое движение её языка, каждое опускание головы было расчётливым ударом. Она не просто сосала. Она работала с ним. Её язык скользил по самым чувствительным местам с хирургической точностью, её губы создавали вакуум, её зубы — лишь изредка, предупреждающе — касались нежной кожи. Он зажмурился, сжав кулаки. Это было испытание. Настоящее. Она выжимала из него каждую каплю ощущения, доводя до самого края, а затем, чувствуя по напряжению его тела, по прерывистому дыханию, ослабляла хватку, замедляла темп, позволяя откатиться назад. И снова начинала. — Арле… — его собственное имя сорвалось с губ хриплым стоном, мольбой и предупреждением. Она услышала. Она оторвалась от него на секунду, её взгляд снизу вверх был ослепительно ясен и беспощаден. — Тихо. Просто… принимай. Докажи, что можешь. И она снова взяла его в рот, глубже, сильнее. Её рука работала в унисон с губами. Она довела его до той самой грани, где всё тело сжимается в пружину, где разум тает, и снова остановилась. Отстранилась, оставив его стоять, дрожащего, на краю пропасти, с членом, пульсирующим в пустом, холодном воздухе. Она наблюдала за его лицом, за каждой гримасой борьбы, за тем, как он кусает губу, чтобы не застонать. В её глазах горело странное сочетание торжества и чего-то ещё… одобрения? — Неплохо, — сказала она хрипло. — Но последнее препятствие — самое сложное. Она снова наклонилась. На этот раз не было игр, неторопливой пытки. Её движения стали быстрыми, ритмичными, неумолимыми. Она взяла его полностью, до самого основания, и её горло сжалось вокруг него в рефлекторном спазме. Это было уже не мастерство, а чистая, животная атака, призванная сломить последние защиты. Он не выдержал. Не мог. Волна накатила с сокрушительной силой, выгибая его спину, вырывая из груди сдавленный, хриплый крик. Он кончил. Глубоко, мощно, судорожно. И вот тут случилось то, что он не ожидал. Она не отстранилась. Она осталась на месте, её сильные пальцы вцепились в его бёдра, удерживая его, а её горло работало, сглатывая. Раз. Другой. Её глаза, полные слёз от напряжения, были прищурены, но взгляд из-под опущенных век был пристальным и… сознательным. Она не делала этого потому, что должна. Она делала это, потому что выбрала. Потому что это был финальный акт её контроля, её победы, её проверки. И её… доверия. Самого странного, извращённого доверия на свете — доверия к его силе, доверия к тому, что он выдержал, доверия к тому, что эта часть его теперь принадлежала ей так же полно, как её отклик принадлежал ему. Когда последняя судорога прошла, она медленно, с лёгким хриплым звуком, отпустила его. Она не вскочила, не вытерла рот с отвращением. Она осталась на коленях, подняв на него лицо. Её губы блестели. Она сглотнула, и её взгляд был настолько прямым и открытым в своей наглой, неприкрытой интимности, что у него перехватило дыхание. — Вкусно? — выдохнул он, не в силах подобрать других слов, всё ещё оглушённый катарсисом. Уголок её рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Информативно, — ответила она, и её голос звучал хрипло, но твёрдо. — Вкус… сложный. Насыщенный. Как и всё в тебе. — Она поднялась, её ноги дрогнули, но она выпрямилась. — Второй этап пройден. Выдержал. Принял. Переварил. Она сделала шаг к нему, и её рука легла ему на грудь, прямо над сердцем, чувствуя его бешеный ритм. — Теперь мы квиты, — прошептала она. — И оба знаем, на что способен другой. Остался последний тест. На синхронность. Её глаза горели в полумраке. В них не было усталости. Была готовая, заряженная жажда продолжить битву на новом, самом глубоком уровне. Тишина после её слов была густой, как мёд, и наэлектризованной, как воздух перед бурей. Они стояли друг против друга, обнажённые, оба ещё дышащие неровно, оба помеченные — она его семенем, он её влагой на губах. Счёт был равным. Война проверок закончилась. Начиналось нечто другое. Она первая нарушила паузу. Её рука, лежавшая на его груди, скользнула вниз, к его животу, к ещё чувствительному, полумягкому члену. Прикосновение было уже не испытующим, а утверждающим. Она обхватила его, и под её пальцами плоть тут же отозвалась, вновь наливаясь силой и жаром. — Смотри, — прошептала она, и в её голосе впервые за весь вечер не было ни насмешки, ни расчёта. Было тёмное, низкое любопытство. — Отзывается. На меня. Даже сейчас. Он не стал отвечать. Вместо этого его руки обхватили её бёдра и резко, почти грубо, приподняли её. Она ахнула, её ноги инстинктивно обвили его талию, руки вцепились в его плечи. Он понёс её к кровати, не как невесту, а как трофей, как законную добычу, которую он завоевал право взять. Он опустил её на спину, и прежде чем она успела что-либо сказать, его тело накрыло её, вклинилось между её бёдер. Кожа к коже, жар к жару. Он прижал её к матрасу всем своим весом, чувствуя, как её упругие груди сплющиваются под его грудной клеткой, как её живот втягивается от резкого вдоха. Его член, твёрдый и горячий, упёрся во влажную, готовую щель её вагины. Он не вошёл. Он лишь провёл головкой вверх-вниз по её скользким губам, смазывая себя её соками, наблюдая, как её глаза закатываются от этого простого, животного трения. — Итэр… — выдохнула она, и в её голосе не было приказа. Было терпение, смешанное с голодом. — Молчи, — его собственный голос прозвучал хрипло, но нежно. Не приказ, а просьба. — Просто… чувствуй. Он оторвал одну руку от матраса и провёл ладонью по её боку, по её бедру. Потом шлёпнул. Не со всей силы, но резко, звонко. Звук шлепка по упругой плоти гулко разнёсся в тишине. Она вздрогнула всем телом, и из её горла вырвался короткий, сдавленный звук — не боли, а шока и дикого, мгновенного возбуждения. На её коже проступила розовая ладонь. — За это… — начала она, но он заглушил её угрозу, прижавшись губами к её шее. Он не целовал, он покусывал, оставляя мелкие, горячие метки, двигаясь к ключице, к груди. Его зубы снова нашли её сосок, и на этот раз сжали чуть сильнее, заставив её выгнуться и издать долгий, низкий стон. — Ты любишь это, — прошептал он ей прямо в кожу, освобождая сосок. — Ты любишь, когда с тобой не церемонятся. Когда ты не Предвестница. Когда ты просто… женщина. Сильная женщина, которую можно прижать к кровати и взять. Она не стала отрицать. Её руки впились в его спину, ногти оставили длинные, жгучие царапины. Её бёдра приподнялись, пытаясь насадить себя на него. Он отстранился на мгновение, смотря ей в глаза. В них не было больше игры. Была чистая, неподдельная жажда. И разрешение. Медленно, не сводя с неё взгляда, он направил головку своего члена к её входу. Он почувствовал сопротивление, тёплую, упругую плоть, готовую его принять. И вошёл. Не одним резким толчком, а медленно, неотвратимо, миллиметр за миллиметром, заставляя её почувствовать каждый сантиметр своей длины и толщины, как она растягивает её изнутри. Её глаза расширились, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг вторгшегося в неё члена, пытаясь приспособиться, принять. Когда он был внутри полностью, они оба замерли. Дышали в унисон, грудь к груди. Она была невероятно тесной, горячей, живой. Он чувствовал пульсацию её вагины вокруг себя. — Вот, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Вот оно. Равенство. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Её ноги обвились вокруг его бёдер крепче, пятки упёрлись в его ягодицы, притягивая его ещё глубже. Он начал двигаться. Первые движения были медленными, глубокими, выверенными. Каждое погружение доставляло ей и ему острое, почти болезненное удовольствие от полноты. Каждое извлечение заставляло её внутренности сжиматься, не желая отпускать. Он установил ритм — не бешеный, а мощный, неумолимый, как удар молота о наковальню. Он поднялся на локтях, чтобы видеть её лицо. Видеть, как оно искажается от наслаждения, как её губы дрожат, как глаза то закрываются, то открываются, полные влаги и тьмы. Он одной рукой приподнял её бедро, меняя угол, и она закричала — коротко, звонко, когда член прошёл глубже и наткнулся на что-то внутри, от чего по её телу пробежала судорога. — Здесь? — хрипло спросил он, повторяя движение. — Да! — её ответ был почти рыком. — Чёрт возьми, да! Он ускорился. Теперь это была настоящая, жёсткая, животная близость. Звук их тел, хлюпающий от влаги, тяжёлое дыхание, сдавленные стоны. Он шлёпал её по бедру снова, и снова, и каждый раз её вагина сжималась вокруг его члена сильнее, выжимая из него низкое, хриплое рычание. Она встретила его движения, её бёдра двигались навстречу каждому толчку. Она не была пассивной. Она сражалась с ним в этом древнем, первобытном танце, и её сила только подстёгивала его. Её руки метались — то хватались за простыни, то впивались в его волосы, то скользили по его спине, оставляя новые следы. — Я… я не могу… — выдохнула она, её голос срывался, тело начало мелко и часто дёргаться под ним. Она была на грани. — Подожди, — прошептал он, замедляя темп, но не останавливаясь. Он чувствовал, как его собственное тело натягивается, как тепло копится внизу живота. Он сдержал слово. Его движения стали не просто глубокими, а целенаправленными. Он нашёл тот самый чувствительный участок внутри её вагины и теперь бил в него с методичной, неумолимой точностью. Каждый толчок был прямым, коротким ударом, от которого всё её тело вздрагивало, как от разряда. Контроль, который она выстраивала годами, рассыпался в прах под этим шквалом. Её глаза потеряли фокус, губы были приоткрыты, из горла рвались короткие, хриплые выкрики, лишённые всякого смысла, кроме чистой физиологии. Её ногти впились ему в плечи так глубоко, что он почувствовал, как проступила кровь. Её внутренние мышцы судорожно сжимали его член в попытке удержать, принять, выжать из него всё. — Сейчас… я… — её голос сорвался, превратившись в прерывистый стон. Её бёдра замерли в судорожном напряжении, тело выгнулось дугой. Он не останавливался. Он усилил натиск, доводя её до предела, зная, что сейчас она сорвётся. И она сорвалась. Её оргазм накрыл её не взрывом, а глубокой, сокрушительной волной, которая, казалось, вывернула её наизнанку. Беззвучный крик застыл на её губах, глаза закатились. Её вагина сжалась вокруг него в серии бесконечных, пульсирующих спазмов, таких сильных, что они отдавались болью и невероятным наслаждением в самом его основании. Она трепетала под ним, совершенно беспомощная, захлёбываясь воздухом, её пальцы разжались и беспомощно упали на простыни. Он продолжал двигаться, продлевая её конвульсии, но его собственный ритм начал сбиваться. Вид её абсолютной потери, её дикого, беззащитного наслаждения, которое он ей подарил, стало последним толчком. Его собственное тело, доведённое до пика её тесными, всё ещё пульсирующими внутренностями, взбунтовалось. Он выпрямился, удерживая её бёдра в железной хватке, и сделал несколько последних, глубоких, яростных толчков, входя в неё до самого предела, где его лобок встречался с её плотью. — Арле… — его голос прозвучал как низкий, хриплый стон, полный торжества и капитуляции одновременно. И он кончил. Горячая, густая волна его спермы вырвалась глубоко внутрь её, заполняя её, смешиваясь с её собственными соками. Каждая пульсация его члена отзывалась новым, слабым содроганием в её истощённом теле. Он рухнул на неё, чувствуя, как её влагалище ещё мягко сокращается вокруг его медленно опадающего члена, выжимая из него последние капли. Время застыло. В комнате стоял тяжёлый, сладкий запах секса, пота и их смешавшихся тел. Дыхание их постепенно выравнивалось. Первой зашевелилась она. Её рука, слабая и дрожащая, легла ему на мокрую от пота спину. — Доволен… проверкой? — её голос был едва слышным шёпотом, лишённым даже намёка на силу. — Да, — ответил он просто, прижимаясь лицом к её шее. — Более чем. Они лежали так, пока их сердца не перестали колотиться как бешеные. Потом он медленно, осторожно выскользнул из неё. Тёплая струйка его семени тут же вытекла на простыню. Она слабо вздрогнула, но не сделала попытки сдвинуться. Он поднялся на локтях, глядя на неё. Она лежала с закрытыми глазами, короткие волосы прилипли ко лбу и вискам, на коже блестел пот, губы были опухшими. Она выглядела совершенно разбитой и потрясающе красивой в этом своём разгроме. — Совещание, — вдруг выдохнула она, как будто вспомнив страшный сон. Она попыталась приподняться, но её тело не слушалось, и она с тихим стоном снова опустилась на подушки. — Чёрт… через два часа. Я… вся липкая. Воняю тобой. В её голосе не было раздражения, только глубокая, животная усталость и констатация факта. — Лежи, — сказал он тихо и твёрдо. Он встал с кровати. Его собственные ноги немного подкашивались. Он прошёл в ванную комнату, которую теперь знал. Включил свет, отрегулировал воду — тёплую, почти горячую, как она любила. Пока наполнялась огромная купель, он вернулся в спальню. Она лежала в той же позе, одним глазом наблюдая за его действиями. — Что ты задумал, путешественник? — Исправить последствия проверки, — ответил он. Он наклонился, и прежде чем она успела протестовать, обхватил её одной рукой под спиной, другой под коленями и поднял. Она была тяжёлой, расслабленной, но не сопротивлялась, лишь обвила его шею слабым жестом. Он отнёс её в ванную, где уже стелился пар, и осторожно опустил в воду. Она ахнула, когда горячая жидкость обняла её уставшие мышцы, и её тело наконец обмякло полностью. Глаза закрылись в блаженстве. Он сел на край купели, взял губку, налил на неё гель с терпким ароматом полыни и начал мыть её. Сначала плечи, потом руки, осторожно омывая следы от его хватки. Его движения были медленными, методичными, лишёнными как страсти, так и подобострастия. Это была просто… забота. Прагматичная необходимость привести её в порядок. Она молчала, позволяя ему это делать, лишь изредка издавая короткие, удовлетворённые звуки, когда губка проходила по особенно зажатым мышцам спины. — Зачем? — наконец спросила она, не открывая глаз. — Потому что ты не можешь, — ответил он, проводя губкой по её животу. — А тебе надо быть в форме. Через… — он бросил взгляд на часы на стене, — …час сорок пять. — Слишком… милостиво с твоей стороны, — пробормотала она, но в её голосе не было яда. Была усталая признательность. — Это не милость, — сказал он, переходя к её бёдрам, осторожно омывая следы их близости. Его пальцы на мгновение задержались на нежной, покусанной коже внутренней стороны её бедра. — Это часть сделки. Я вывел систему из строя. Моя ответственность — привести её в рабочее состояние. Она открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде, очищенном усталостью и теплом воды, было что-то новое. Не вызов. Не расчёт. Просто… констатация. — Ты… невыносимый, — сказала она тихо. — Знаю, — ответил он. И впервые за весь вечер уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Он помог ей выйти из воды, закутал в огромное, мягкое полотенце и отвёл обратно в спальню, где на стуле уже лежал свежий, выглаженный комплект её нижнего белья и один из её строгих серых костюмов. — Справишься? — спросил он, отступая к двери, давая ей пространство. Она, уже завёрнутая в полотенце, стояла посреди комнаты и смотрела на него. Влажные волосы падали на лоб. Она кивнула. — Справлюсь. Убирайся. Мне нужно… собраться. Он кивнул в ответ, повернулся и направился к выходу из её покоев. На пороге обернулся. — Арле. Она уже стояла у гардероба, её спина была пряма, силуэт в полотенце снова обрёл привычную, опасную элегантность. — Что? — Спасибо, — сказал он просто. И вышел, тихо закрыв за собой дверь. Она осталась стоять одна, и лишь спустя долгую минуту её пальцы разжали край полотенца, и она, глядя на закрытую дверь, тихо выдохнула. Итэр вышел на улицы Фонтейна, когда солнце уже клонилось к закату. Воздух пахл морем, выхлопными газами механизмов и сладковатой выпечкой. Он чувствовал приятную, глубокую усталость во всех мышцах, лёгкое жжение от царапин на спине и странную, непривычную пустоту в голове — пустоту после долгой, изматывающей битвы, которую он, кажется, выиграл. Или, по крайней мере, не проиграл. Он достал из кармана крошечный, свёрнутый в трубочку клочок бумаги — единственное, что он успел стащить со стола в её кабинете, пока она собиралась. Это была не записка о сестре. Это была карта. С пометкой у границ Натлана. Возможно, ложь. Возможно, ловушка. Но информация. Он свернул в узкий переулок, ведущий к порту. У него теперь была зацепка. И было нечто гораздо большее: опасное, токсичное, абсолютно реальное перемирие с одним из самых опасных людей в Тейвате. Перемирие, скреплённое не доверием, а взаимным знанием того, на что они способны друг с другом. А в её покоях Арлекино, уже одетая в безупречный костюм, поправляла последнюю прядь волос перед зеркалом. Её лицо было свежим, взгляд — ясным и острым, как всегда. Ничто не выдавало в ней женщину, которую час назад трясло в оргазме на собственной кровати. Только едва заметная, тёмная точка-синяк на ключице, прикрытая шёлковым шарфом, и едва уловимая, знакомая ноющая пустота глубоко внутри, напоминающая о заполненности. Она взглянула на часы. Ровно час до совещания. Время провести мозговой штурм и набросать планы. Планы, в которых теперь придётся учитывать новый, крайне нестабильный и крайне ценный фактор по имени Итэр. Её губы сложились в тонкую, едва заметную черту. Не улыбку. Просто… осознание. Игра была далека от завершения. Она только перешла на новый, бесконечно более интересный уровень.