Хорошо, где нет молитв и нас

Антону казалось, он не продержится. Целых два месяца ним крутили как хотели. И самое мерзкое было в том, что он сам это позволял. От этой мысли злость закипала с новой силой, и в голове возникали картины одна ядовитее другой. Вот он пихает всю пачку сигарет в рот Паше, заставляя проглотить горький табак, и бьёт его в живот, не давая сделать первый рвотный спазм. Вот прищемляет дверью противные, вездесущие пальцы Вани, которые так и норовили уцепиться за его тело. А вот душит Рому его же чёртовой лестовкой, чтобы навсегда стереть с того вечно оживлённого лица самодовольную ухмылку, заменив её настоящим, животным страхом. Лишь Бяша ни разу не мелькал в этих кровавых фантазиях. И тому было объяснение. Парень хоть и болтался рядом с той компанией, но не опускался до пакостей. Даже наоборот — заступался. Оттаскивал за руки Воробьёва, швыряя его в спину. Язвительные, но смешные до слёз комментарии в сторону Паши. За что Петров был тихо, про себя, благодарен этому беззубому добряку. Иногда они даже перекидывались парой фраз. Вернее, Антон в основном слушал. Бяша любил поговорить, вот только понять его было трудно — отсутствие зубов заставляло его пронзительно картавить, и слова выходили свистящими и путаными. На вопрос Антона, куда же делись зубы, Бяша лишь махнул рукой: «Да тю-тю они, браток. Тю-тю». Впервые за всё время Петров рассмеялся — не фальшиво, а по-настоящему. И по лицу Будаева пробежала тень радости, будто он получил лучшую награду. Друг. Если их странные, молчаливые отношения можно было так назвать. Но эту хрупкую дружбу не одобряла остальная компания. Скоро пошли шутки — мол, как быстро Бяша записался в секту. Тот огрызался, переключая внимание на глупость приятелей. И в такие моменты он подталкивал Антона в плечо: мол, смотри, как я их! И Петров оценивал, тихо смеясь внутри, ведь позволить себе улыбнуться при всех он не мог. А Рома в эти минуты напоминал ревнивую девчонку, у которой уводят парня. Он хватал Бяшу за капюшон и оттаскивал в сторону, подальше от Антона. Но толку было мало — уже через перемену Будаев снова усаживался на привычный уже край парты Петрова. И можно было заметить, как напрягалась и вздувалась вена на шее Пятифанова. Дома за эти два месяца ничего не изменилось. Разве что икон на стенах прибавилось, да запах ладана въелся в штукатурку ещё сильнее. Нежелание переступать порог осталось прежним. И Антон разрешил себе маленькую хитрость — после школы он не спешил домой, а бродил по окрестностям, пока на улице не сгущались сумерки. Родителям он подал это как акт милосердия: мол, подкармливает бродячих собак, таких же божьих тварей, нуждающихся в заботе. Те только умилялись такой доброте сына и стали иногда подкладывать ему денег «на корм бедным псам». Деньги, разумеется, оседали в шкатулке — кирпичиком к его свободе. И вот, в один из таких обходов, Антон наткнулся на заброшенный гараж, а за ним — на маленькое поле, упирающееся в лес и речку. Главное, за всё время он не встретил тут ни души. Даже звери, казалось, забыли про это место. Так гараж стал его тайным приютом. Местом, где можно было снять лестовку, расправить плечи и почувствовать себя настоящим, не жертвой, не актёром — а просто обычным мальчишкой. Без крестов, без расписания покаяний, без чужих глаз. Солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом, что означало пора идти домой. Нехотя Антон намотал лестовку, собрал вещи и побрёл по знакомой тропинке. Дома его встретила мать. Как оказалось, отец уехал на недельную службу, а Карина осталась, чтобы присматривать за сыном. Хотя за ужином она сообщила, что тоже присоединится к отцу завтра утром. Петров внутренне ликовал — учёба служила железным оправданием, чтобы не ехать с ними. На лице же он изобразил лёгкую грусть. Целую недели их не будет, что безумно радовало. Но оставаться в пустом доме он, впрочем, не собирался. Лучше провести лишние часы в своём убежище, чем в месте, которое по недоразумению приходилось называть домом. Утром матери уже не было — та, видимо, сорвалась с первыми лучами. Ну и отлично. Позавтракав, парень направился в школу, где его на привычном месте уже поджидал Бяша. Заметив белёсую макушку Антона, тот оживлённо замахал рукой. Оглянувшись, Петров заметил, что остальных из компании в классе не было. Наверное, прогуливают или курят за гаражом — дело привычное. Он прошёл к своей парте и сел. Подняв взгляд на Будаева, едва заметно улыбнулся уголком губ. Бяша был единственным человеком, которого здесь хотелось видеть, и его компания сейчас казалась тихим, уютным островком в этом море неприязни. — Здорова! Че ты как, а? — сияя во всю беззубую улыбку, проговорил парень. — Всё нормально, — тихо ответил Антон, по привычке опасаясь чужих ушей. Но через секунду, собравшись, добавил чуть громче: — А ты? Ему было непривычно и страшно. В последний раз он по-настоящему дружил и общался ещё в младших классах, когда дети толком не понимали ни мира, ни взрослых, и крестики на шее носили почти все. Но с этим парнем хотелось говорить. Жаль, слов не находилось — всю инициативу брал на себя Будаев, и лишь потом Антон робко подключался, набираясь уверенности. — Та всё зашибись. Вот ток живот крутит уже второй день подряд, бляха, — парень скорчился, ухватившись за живот, и вытянул руку перед лицом Петрова, будто отстраняясь. — Подожди секунду, я в туалет отойду. С этими словами Бяша скрылся за дверью. А через мгновение на его месте возникла знакомая, но неожиданная фигура. Полина. Та самая девчонка, что пыталась за него заступиться в самый первый день. Он замечал её в классе, но тщательно избегал её взглядов. Видимо, Морозова до сих пор побаивалась подойти, пока рядом была вся шайка. Но сейчас, пока парни отсутствовали, она набралась смелости. Она стояла у его парты, переводя взгляд то на него, то на дверь, нервно заправляя за ухо длинную чёрную прядь. Круглая, простая серёжка мелькнула в ухе. Простояв так в неловком молчании несколько секунд, она наклонилась над партой, сокращая дистанцию, и устремила на него тёмные, очень внимательные глаза. — Ты как, Антон? — её вопрос прозвучал шёпотом, тёплым и тревожным. — Ох, и достаётся же тебе от этих придурков... Прости, я должна была как-то помочь, а сама сбежала. — Морозова скорчила искренне-виноватую гримасу и обхватила себя за локти, её взгляд утонул в полу. — Ты не виновата. Просто они... — Антон замолк, отчаянно роясь в голове в поисках безопасного, «правильного» слова, которое он может себе позволить. — ...Не понимают, что творят. Это всё бесы. Полина резко подняла на него глаза — не с виной, а с немым удивлением. Будто он сказал что-то дико нелепое. Что, в общем-то, и было. Петров готов был провалиться сквозь землю от стыда. Он почувствовал, как горят уши. Вот именно так, слово в слово, его и обзывала та самая шайка: «бесноватый», «одержимый», «сектант». И сейчас, глядя в глаза Полине, он с ужасом понял, что выглядит в её глазах ровно так же. Ходячей пародией на самого себя, той самой карикатурой, которую так усердно рисовали Ваня с Пашей. — И правда, — Полина одарила парня искусственно-нежной улыбкой, будто стараясь вернуть прежний, задушевный тон. Антон уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но его опередил звонкий, нарочито сладкий голос со стороны. — Уже нового себе нашла? Это была Катя Смирнова, как позже выяснилось, дочь самой Лилии Павловны. Ходячая школьная газета, любившая копаться в чужом грязном белье и первой делиться сплетнями со всех окраин. Антону ещё не доводилось с ней сталкиваться, но, по словам Бяши, это было к лучшему. Катя была, как тот метко констатировал, «стервозной сукой», и дорогу ей переходить не советовалось. Иначе раскусит как орех или доведёт до слёз одним лишь ядовитым языком. — Не твоё дело, Смирнова, — голос Полины изменился на глазах, став резким и колким. От нежности не осталось и следа. — Конечно, конечно, — Катя игриво теребила кончик своей пшеничной косы, а на губах ухмылка. — Просто интересно, что будешь делать, когда парни закончатся? По девчонкам пройдёшься? Она перевела этот тяжёлый, оценивающий взгляд на Антона. — Антон, Полинка-то у нас дама обширных симпатий. Помни об этом, а то потом обидно будет. — Девушка прикусила кончик указательного пальца, демонстративно-игриво, а затем уставилась на Морозову, жадно выжидая её реакции. Но та, видимо, не собиралась ввязываться в публичный скандал. Она резко отвернулась, всем видом показывая, что игнорирует сплетницу. Щёки Морозовой вспыхнули неровным румянцем — было непонятно, от злости или от жгучего стыда, нанесённого при всех. — Не обращай на неё внимания, — прошипела она Антону, уже не смотря на него. — Вечно какую-то чушь несёт. Антон лишь безмолвно мотнул головой. Выяснять, правда ли Полина «любит мужское внимание», не хотелось. Да и смысла не было. Она его не интересовала — скоро он исчезнет из этой жизни навсегда. Сказать ей это прямо было бы некрасиво и глупо — зачем злить ещё одного человека, создавать лишние проблемы? Но и доверять этому внезапному, подозрительному участию после двух месяцев молчания у него не было никаких причин. Между ними повисла густая, неловкая тишина, разорванная лишь сдержанным хихиканьем Кати. Он сидел, чувствуя себя экспонатом на показе, объектом какой-то непонятной ему женской войны, смысл и правила которой были ему абсолютно недоступны. Внезапная тень упала на парту. — О, а у нас тут что, свиданка? — прохрипел вернувшийся Бяша, бледный, но с привычной ехидной искоркой в глазах. Он посмотрел на Полину, потом на Антона, и свистнул. — Петров, да ты, браток, прогрессируешь! Только смотри, не свяжись с кем попало, а. Полина резко выпрямилась, и в этот раз её щёки вспыхнули точно от гнева. — Ты тоже начал? — бросила она ему, и голос предательски задрожал. — Я ничего не начинал, — беспомощно отмахнулся Бяша, плюхаясь на соседний стул. Он выглядел измученным, но в глазах тлела искра заботы. — Ты лучше вали на своё место, а то скоро ребята подойдут. С Ромой. — Последнее имя Будаев произнёс с особой, тяжёлой интонацией, вкладывая в него весь невысказанный смысл: «Опомнись. Ты знаешь, чем это кончится». Полина ещё секунду постояла, глядя на Антона — взгляд был смесью извинения и досады. Потом, не сказав ни слова, развернулась и бесшумно растворилась среди парт. Антон остался сидеть, в голове — полный хаос из-за недавних событий. Но он в который раз был благодарен Бяше. Тот, словно почувствовав взгляд Антона, медленно повернулся. Теперь они сидели лицом к лицу. Парень тайным жестом подозвал его ближе, и когда их головы почти соприкоснулись, заговорил шёпотом, картавым и серьёзным голосом. — Полина бывшая Ромки, — выдохнул он, пристально глядя Антону в глаза, проверяя, понимает ли тот вес этих слов. Сказанное ошеломило. Не укладывалось в голове. Такая, с виду тихая, правильная... И этот быдлан с пустыми глазами? Какие между ними могли быть «отношения», кроме страха и насилия? — Сначала у них всё огонь был, — продолжил Бяша, понизив голос ещё сильнее, до едва слышного шороха. — Пока Рома не спалил, что она ему рога наставляет. С каким-то типом, который обещал её выдернуть из этой дыры. — Он замолчал, обдумывая, как сказать дальше. — Ну и... оказалось, Рома у неё не первый такой. Она, браток, охотница. Ищет, с кого можно поживиться и кто её наконец отсюда вывезет. А ты... — Бяша кивнул в сторону Антона.  — Ты, видать, показался ей новым принцем. С крестом на шее, из правильной семьи. Думает, деньги есть, связи. Что ты её в город отвезешь, к нормальной жизни, а. Всё встало на свои места с мерзким, щелкающим звуком. Не «милая девушка», а хищница. Тошнотворное чувство предательства, которого даже не было, подкатило к горлу. Его хотели использовать. Сделать инструментом, кошелём, лестницей. От одной этой мысли захотелось содрать с себя кожу и вымыться с хлоркой. Хоть какая-то польза от вечной угрозы со стороны Ромы и компании — они отпугивали таких, как она. И пожалуй это было единственное за что он был благодарен. Последним уроком была физра. Антон сидел на скамейке, завязывая шнурки на своей потрёпанной сменке. Вокруг царил привычный гвалт, но Бяши нигде не было видно. Тот имел привычку бесшумно исчезать на переменах или искать всякие отговорки, чтобы отлучиться. А возвращался — сияющий, как собака которой подбросили кость. Сколько его ни пытались расколоть, Будаев держался крепче гранитной скалы, и попытки выведать его тайну сошли на нет. Лишь Антон однажды уловил от него лёгкий, едва уловимый шлейф цветочных духов. Ни Ваня, ни Паша, с прожжёнными табаком ноздрями, этого не замечали. Сегодня Бяша, даже не попытавшись переодеться, сбежал на свидание с невидимой обладательницей этого запаха. А Антон остался один. Вернее, не один — его окружали те же стены, тот же шум и те же люди, но без своего неуклюжего защитника. Он натянул футболку, и в этот момент над ухом прорезался прокуренный голос. — Ты чё, без креста своего? — прохрипел Ваня. Грубые, потные пальцы тут же полезли под ткань, шаря по спине и груди в поисках цепочки. Антон вздрогнул всем телом и замер. Прикосновение было омерзительным, но сопротивляться — значило подписать смертный приговор. Он зажмурился, мысленно отсчитывая секунды до конца этого кошмара, и в отчаянии взывал к пропавшему без вести Бяше. — Чёт херово у тебя получается, — раздался спокойный, режущий голос. Рома подошёл, не торопясь. Он отстранил руку Воробьёва уверенным движением. — Не умеешь — не берись. Потом его взгляд тяжело скользнул по лицу Антона. Он медленно протянул руку, не под футболку, а к её вороту, и аккуратно, почти что бережно вытащил на свет тонкую цепочку с потускневшим крестиком. Держал её перед собой, разглядывая уже второй крест Петрова. — Вот, — произнёс он тихо, обращаясь больше к Ване, но глядя при этом на Антона. — Так надо. Видел? А потом его пальцы резко сомкнулись на самом кресте. Не на цепочке - именно на кресте. Он дёрнул его на себя, грубо, до боли, так что металл впился Антону в кожу у основания шеи. Лицо Ромы впервые за всю сцену ожило. В его глазах вспыхнул веселый огонёк. Он смотрел прямо на Петрова, проверяя, где предел. Сколько можно тянуть, прежде чем в этих глазах, полных покорности, лопнет терпение. Но парень поклялся про себя: «Хоть что порви — не увидишь ни хера». Он будет статуей. Пусть даже крест порвётся, и второй впридачу. Мозг отключился и жил своей жизнью, а тело покорно исполняло приказы: не двигаться, не дышать. Весь шум в раздевалке замер, притих, превратившись в фоновый гул. Все смотрели на них. Антон чувствовал, как пылают уши, как дёргается нерв на веке. Он перестал дышать. Ждал. Ждал щелчка, обрыва, падения креста на грязный пол. Ждал публичного надругательства, которое уже не скроешь. Рома держал его так, казалось, вечность. Потом, так же внезапно, разжал пальцы. Крестик отскочил и упал обратно на кожу Антона. — Валите отсюда. Мне с этим мракобесом поговорить надо. Ваня и Паша, получив неожиданный приказ, переглянулись, пожали плечами и, бросив Антону последние, насмешливые взгляды, вывалились из раздевалки. Остальные последовали их примеру. Дверь захлопнулась за последним человеком и они осталось одни. Тишина. Густая, давящая, нарушаемая только прерывистым хрипом Петрова и ровным постукиванием кроссовка Ромы по бетонному полу. Пятифанов не спеша вернулся. Он не просто подошёл — он заблокировал путь к выходу, встав между Антоном и дверью. — Ну что, Петров? — Его голос был тихим, почти воодушевлённым, и от этого сводило живот. — Опять ничего? Ни крика, ни слёз? Даже глазки не округляются, как в библиотеке. — Он сделал паузу, впитывая молчание. — А в библиотеке было интереснее. Ты там хоть признаки жизни подавал. Он сделал шаг вперёд. Антон инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о холодную стену. Рома не улыбнулся. Но в его глазах отражался живой, ненасытный интерес. — А крестик... — Рома медленно протянул руку снова. Не резко, а почти нежно. Его пальцы скользнули по цепочке у самого основания шеи Антона, чувствуя дикую пульсацию вены. — Он тебе важен? Это же символ веры, верно? — Палец лёгко дёрнул цепочку вверх, так что звенья впились в кожу. — А что, если я его сниму? Прямо сейчас. И выброшу в унитаз. — Его голос был абсолютно спокойным. — Ответишь мне хоть что-то? Или полезешь с кулаками? Антон замер. Воздух перестал поступать в лёгкие, в горле стоял тяжёлый, колючий ком. Он не знал, что делать. Поэтому продолжал стоять, смотря сквозь парня, в пустоту. А Рома ждал, наслаждаясь этой немой агонией. Его палец не отпускал цепочку, лишь слегка поводил ею из стороны в сторону, заставляя металл тереть воспалённую кожу. — Ну же… — Рома наклонился чуть ближе. Так близко, что Антон почувствовал его дыхание и уловил запах дешёвого мыла. — Я уже не знаю, что мне сделать, чтобы вывести тебя. Может... изнасиловать? Прям тут, пока никого нет. Он отпустил цепочку. Но не отступил. Его рука опустилась и легко, почти невесомо легла на плечо Антона поверх футболки. Жест был не толчком, не ударом. Он был владельческим. Как хозяин кладёт руку на собаку, которую только что приструнил. А потом спустился ниже, забравшись под рукав. По коже Петрова пробежали ледяные мурашки от прикосновения. Хотелось содрать эту руку, но страх сковывал каждую мышцу. А когда вторая рука Ромы заползла уже под футболку и плоской ладонью легла на живот, Антон понял — парень не шутил. Дрожащие, холодные ладони инстинктивно затолкались под ткань, пытаясь отодвинуть чужую руку. И из пересохшего рта, наконец, вырвался хрип, давший дорогу словам: — Убери... руки. Ему удалось сбросить руку с живота, но когда он дотронулся до кисти второй, свою тут же зажали в мёртвой хватке. — Что-что? — переспросил Рома, его голос прозвучал искренне недоуменно. Он сжал плечо Антона так, что кости заскрипели, и тот не смог сдержать глухого стона, который утонул в стиснутых зубах. — Я сказал, убери свои гребаные руки от меня, — прошипел Антон сквозь зубы, и сам себя не узнал в этом хриплом, полном животной ненависти голосе. — А-а, хорошо. Так бы сразу и сказал. — Рома убрал руки и театрально поднял их в воздух, сдаваясь. — А ты, оказывается, говорить умеешь. И ещё как. — Парень на прощание одарил Петрова коротким, беззвучным смешком и скрылся за дверью. Антон сполз по стене на пол, не в силах устоять на дрожащих, ватных ногах. Он схватился за крестик, прижимая его к груди так, что металл снова впился в кожу. Но эта боль была ничто по сравнению с новым, леденящим ужасом, накрывающим его с головой. Это было страшно. Впервые. Впервые он кому-то ответил. И не абы как — с грубостью, с ненавистью в голосе. И не абы кому — этому придурку, который терзал его каждый день. А теперь... теперь будет хуже. Теперь у Ромы есть новая зацепка, новый рычаг. Он будет напоминать, тыкать в лицо: «Смотри, какой ты святой, а сквернословишь». А если это дойдёт до родителей... Тогда ему точно конец. Никакие мольбы не спасут. Никакие покаяния. Только Лавра, раньше срока. Билет в вечную тюрьму, который он так отчаянно пытался сжечь. Он сидел на холодном полу, обхватив голову руками, и понимал, что только что, пытаясь защититься, сам заложил мину под свой же побег. Через некоторое время он добрался до своего тайного убежища, места, где можно было быть никем. А сегодня — быть всем, чем угодно. Внутри всё кипело и рвалось наружу. Хотелось кричать до хрипа, рвать на себе волосы, биться головой о землю. Но тело выбрало совсем другой путь. По щеке покатилась первая, предательски горячая слеза. За ней — вторая. Он сидел на холодной, влажной траве, судорожно обхватив колени, а перед глазами уже через пару секунд встала мутная, солёная пелена. Почему именно ему выпала такая жизнь? Почему он должен подчиняться больным людям и проживать не свою жизнь? Почему он должен молча глотать унижения в школе, не имея права даже огрызнуться? Почему его свобода — это побег от самых близких, а не путь к ним? Никакой бог, никакая вера ему не нужны. Он ненавидит всё, что с ними связано, до физического отвращения к запаху, лишь отдалённо напоминающему ладан. Ненавидит родителей за то, что те подменили любовь ритуалом, а заботу — грузом грехов. Но больше всего Антон ненавидит себя. За свою беспомощность. За то, что позволяет всем решать за него. А если бы Рома тогда действительно... осуществил свою угрозу? Что сказали бы родители? Расстроились бы, что их сын — не святой храм, а осквернённый сосуд? Или нашли бы в этом новый повод для покаяния — пожизненного? — Ненавижу... — тихо, почти беззвучно вырвалось у него из пересохшего горла. — Ненавижу вас всех... каждого... до единого... Слёзы смешались с соплями и текли по лицу, оставляя солёные дорожки на ветровке. Он закрыл лицо руками, чтобы не видеть этого жалкого мира. Но это не помогало. — Да нахуй вас! Нахуй всех! И Лавру нахуй! И бога вашего ебучего — на-хуй! — Выкрикнул он уже громко, срывая голос, и повторял это снова и снова, пока горло не свело спазмом и слова не превратились в беззвучный, надрывный шёпот. Слёзы лились тише теперь, ровными, бесконечными ручейками. Он сидел неподвижно, уставившись в тусклую гладь реки. Хотелось шагнуть в неё и раствориться в этой безмолвной, холодной тишине. Навсегда. Пальцы онемели от холода, низ спины ныл, но он и не думал уходить. Просто сидел. — Сбегу... — прошептал он уже совсем тихо, в пустоту. — Сбегу к чертям собачим. Вот увидите.