Хорошо, где нет молитв и нас

Это утро казалось самым тяжёлым за всю его жизнь. Антон с трудом разлепил опухшие от слёз веки, и первая мысль была не вставать. Не идти никуда. Но прогул ничем хорошим не кончится. Придётся терпеть новую порцию шуток про заплаканные глаза. Пусть хоть Паша с Ваней заклюют его как вороны, пусть придётся прилипнуть к Бяше, лишь бы не встречаться взглядом с Ромой. Ещё одной встречи наедине Антон точно не переживёт. И, видимо, наверху действительно кто-то был, раз на его парте, как на скамейке запасных, сидел Бяша, о чём-то оживлённо болтая с кем-то позади. Петров, подойдя, тут же замер. Позади, развалясь на стуле, сидел Рома и что-то увлечённо рассказывал, так что даже не заметил его подхода. Сердце Антона гулко ударило в грудину и провалилось куда-то в пятки. — Тоха, прив… — начал Бяша, но, развернувшись, тут же смолк. — Че с тобой, а? — искренне обеспокоенно протянул он, вглядываясь в его лицо. Антон беспомощно махнул головой: мол, всё нормально, не переживай. Жест вышел таким жалким, что самому стало стыдно. Пятифанов медленно поднялся с места. Не резко, не агрессивно. Спокойно. Он уставился на Петрова, не говоря ни слова, и подошёл так близко, что Антону пришлось откинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Рома внимательно, как врач или следователь, изучал его лицо — заплаканные глаза, опухшие веки, бледную кожу. — Ты что, плакал? — спросил он. Голос был лишён привычной ехидны. — Всё нормально, Тох? — перебил Бяша, пытаясь отвлечь внимание. Антон перевёл взгляд с одного на другого. Говорить совсем не хотелось, слова застревали в пересохшем горле комом. Он лишь кивнул коротко один раз, пытаясь ответить сразу на оба вопроса. Да, плакал. Да, всё нормально. Отстаньте. В глубине души теплилась жалкая надежда, что в этих двух хоть капля человечности найдётся, и они отстанут. Сделав шаг к своему мест, Петров споткнулся об невидимое препятствие. Слабость была такая, будто его вывернули наизнанку и собрали обратно кое-как. Он еле добрался до школы. Оставалась только призрачная надежда, что, отсидев первый урок, он хотя бы наполовину придёт в себя, чтобы промучиться до конца этого дня. — Может, тебе чего хочется? — Бяша смотрел на него по-настоящему волнующимися глазами, и от этого щемило где-то под рёбрами. Всё-таки Будаев был единственным живым, тёплым существом в этом болоте. — Чаю тёплого ему нужно, — раздался ровный голос Ромы. Тот облокотился на парту напротив, не сводя с Антона глаз. — Горло точно сорвал. И болит возможно.  И тут что-то щёлкнуло в восприятии Антона. Было не так. Совсем не так. Не было в голосе Ромы привычного веселья или злости. Не было ничего — только эта непривычная нейтральность. Антон впервые слышал его таким, и это вызывало двоякое чувство: облегчение от отсутствия агрессии и новый, леденящий страх от непонятности. Но нет. Дело было даже не в голосе. Дело было в том, что он сказал. «Горло точно сорвал». Слова повисли в воздухе, обрастая колючим, немым вопросом. Откуда он знает? Антон не кашлял, не хрипел. Он просто молчал, как всегда. Но Рома говорил так, будто уверен в своих словах. От мысли, что Пятифанов мог быть свидетелем вчерашней истерики, Антону стало дурно. В глазах потемнело, и парень чуть не упал на сидевшего рядом Бяшу. Ноги отказались слушаться, будто приросли к старому, потрепанному полу. Взгляд Петрова был устремлен в пол; ему было страшно поднимать голову и взглянуть на Рому, который, казалось, только этого и ждал. «Но не может этого быть», — лихорадочно думал он. Не мог этот шатен быть там и слышать, как он изливает душу. Не может. В том месте никто никогда не ходил, и, когда Антон пришел, там никого не было. Если бы Рома действительно был там, Петров заметил бы его, услышал бы. Так он успокаивал себя, пока Бяша усаживал его на стул. Лицо Будаева стало еще более обеспокоенным. Тот стоял над ним, разглядывая и прикидывая, что лучше сделать. Отойдя к своей парте, он вернулся с бутылкой воды и протянул ее. — Чё-то ты расклеился, на, попей водички. Петров уставился на бутылку. До этого пить не хотелось, но, стоило увидеть бутылку в руках Бяши, как жажда окутала его с головой. Но вот только Антон даже руку поднять нормально не мог, та еле оторвалась от парты и через пару секунд бессильно упала обратно. Тогда Будаев без слов открыл крышку и поднес горлышко ко рту Антона. — Давай я помогу. Петров послушно приоткрыл рот и стал пить с рук парня, а за всем этим пристально наблюдал Рома. Он не отпустил ни шутки, не попытался дёрнуть руку, чтобы вода пролилась. Напившись, Антон отстранился и кивнул в знак благодарности. — Ты бы это, домой шёл, Тох. — Бяша почесал затылок. И стал оглядываться по классу, видимо, ища учителя. — Бяша прав. На тебя без слёз не взглянешь, — отчеканил Рома и встал с места. Петров ничего не ответил, и парни удалились из поля зрения. Глаза закрывались сами собой, сдержать это было трудно, да и не хотелось. Антон прикрыл веки и опустил голову, проваливаясь в дрему. Но настойчивые толчки в плечо не дали проспать долго. Возле парты стояли те же двое размытых силуэтов, но теперь их было трое — третьей была Лилия Павловна. Женщина окинула ученика с ног до головы и кивнула про себя. — Петров, дойти домой сам сможешь? Или родителям позвонить, сказать, чтобы за тобой приехали? — Нет. Я сам дойду, — еле выдавил из себя парень. Он попытался сфокусировать взгляд на учительнице, но это не помогло. — Вижу я, как ты сам дойдёшь, — женщина обернулась к парням и кивнула. — Доведите его до дома, а потом обратно в школу. И без каких-либо приключений. Поняли меня? — Да, — в один голос ответили Рома с Бяшей. Окинув ещё раз взглядом троицу, Лилия Павловна побрела к своему столу. Внимание Антона переключилось на парней. Он пытался их хоть как-то разглядеть, но не мог. И тут до него дошло: коснувшись руками лица, он не почувствовал очков. Те, видимо, свалились, когда он уснул. И теперь они красовались в руках у Будаева. — Дело-то дрянь, Тох. У тебя очко выпала, — протянул Бяша, пытаясь аккуратно вставить стёклышко в оправу. Но у него ничего не выходило. — Не ссы, мы тебя до дома доведём. А то ты как слепой котёнок. Подохнешь где-нибудь в подворотне, — со смешком бросил Пятифанов. — Бери портфель, а я щас эту тушку на ноги поставлю, — скомандовал Рома и подошёл ближе к Антону. Его крепкие руки ухватились за локоть, помогая Петрову подняться. А затем перебросили его руку через свою шею, ухватившись за кисть. Вторая его рука легла на талию Антона, крепко сжимая, чтобы тот не рухнул на пол. С другой стороны подоспел Бяша, проделав то же самое. — Ну, пошли. Ты только не засыпай, путь-то должен кто-то показывать, — прямо в ухо, намеренно громко, сказал Рома. Дорога домой превратилась в унизительный и странный марш. Антон, почти невидящий, волочил ноги, целиком полагаясь на поддержку с двух сторон. В голове не укладывалось: его провожает сам Пятифанов, чтобы тот не подох в подворотне. Может, и правда в этом юном парне что-то человеческое осталось, помимо злости? Но ядовитый язык Ромы зачёркивал все сомнения, едва те возникали. Рядом Бяша что-то бубнил про «головную боль от математички», а Рома молчал всю дорогу, будто был где-то далеко, но точно не с ними. Казалось даже, что ему не очень-то и хотелось помогать. Тогда почему не отказался? Странно. Но Петрову сейчас было не до разбора тараканов в голове Пятифанова. Когда они остановились у знакомого, старого деревянного дома, Рома наконец заговорил. Не отпуская руку Антона. — Ну что, Тоха, дом, милый дом, — с какой-то нездоровой, сладковатой улыбкой проговорил парень, разглядывая фасад. — Смотри, как бы тебя там не прибрали к рукам за такое состояние. А то нам потом отвечать. Он выдержал паузу, давая словам впитаться. Петров лишь бессильно мотнул головой, не в силах что-либо ответить. — А дом милый у тебя. Куда лучше голой поляны. Рома наклонился так близко, что Антон почувствовал на щеке его дыхание. А через пару секунд отстранился так же резко, как и приблизился, и разжал хватку. Петров едва устоял, опершись о косяк. В глазах Бяши мелькнуло недоумение, но Пятифанов уже разворачивался, сунув руки в карманы. — Всё, отработали. Возвращаемся. Они ушли, не оглянувшись. Антон, дрожащими руками нащупывая в кармане ключи, смотрел им вслед. Слова Ромы висели в воздухе и кололи лёгкие при каждом коротком вздохе. Это был однозначный намёк, указывающий на ту самую маленькую полянку за гаражом. В другой ситуации Рома никогда бы не сказал такой бред. Но почему он молчал всю дорогу? Почему только намекает? И к чему вообще это провожание до дома? — Твою мать… — слетело с губ быстрее, чем он осознал. Никакой человечности не осталось в этом парне. Он использовал его беззащитное состояние. Использовал, чтобы разузнать, где тот живёт. Чтобы у самого порога, где Антон должен был чувствовать себя в безопасности, заставить его дрожать от страха. В Пятифанове не осталось ничего святого — только сплошная, едкая злоба, выливающаяся на каждого встречного. И дело не в том, что Петров сын верующих. Дело в том, что он есть, он дышит, и этого достаточно. Ему оставалось только ждать. Ждать, когда Рома решит закопать его мечту, растоптать жизнь одним визитом в этот дом, одним разговором с родителями. А после — бесконечный срок в стенах, ещё более высоких, или петля на шее, если Петров не струсит в последний момент. Антон ждал. Ждал неделю, потом вторую, а к началу третьей был готов сам подойти к Пятифанову. Тот делал вид, будто не замечал Петрова всё это время. Смотрел сквозь него. Лишь на уроках позволял себе сверлить взглядом спину в чёрном жилете. Но Антон не оборачивался — он прекрасно чувствовал, чей взгляд прожигал ткань. Никаких шуток в его сторону больше не проскальзывало. Рома даже не трогал его — ни подножек, ни подзатыльников за медлительность. Казалось, парень нарочито, показательно его избегает. Будто кричал всем видом: «Я тебя не вижу». Уж тем более не было ни намёка на то, что он видел его на той поляне, или страшнее, визита в гости. Можно было бы расслабиться. Вдруг задира потерял интерес и отстал? Но Антону не верилось, что всё может быть так просто. Не после всех издевательств и попыток вывести его из себя. Пятифанов не забросил бы попыток довести его до белого каления, особенно зная, что он не такой уж святой, каким старается казаться. Он ждёт. Поджидает удобного момента, чтобы добить окончательно. Чтобы наконец увидеть настоящего человека, который прячется под маской. А может, стоит сделать, как того хочет Рома? Показать, что Антон способен постоять за себя, что он не лёгкая мишень. Что способен на эмоции и не станет сдерживать их за маской безразличия. Может, тогда парень потешит своё любопытство и отстанет?  Если, конечно, это не разозлит его ещё сильнее или не раздует интерес до небес. Но как ни крути, действовать было нужно. Лучше уж Антон подойдёт сам. Попробует поговорить, а дальше будь что будет. Жить в этой вечной паранойе и страхе стало невыносимо, и терпеть уже не было сил. Так что после уроков Петров намеренно медленно собрал вещи и пошёл за одиноким Ромой, который, казалось, не подозревал, что за ним следят. Антон хотел найти по пути подходящее место, чтобы остановить одноклассника. Но подходящих уголков не попадалось, а вскоре они и вовсе свернули на узкую тропинку в лесу. Безлюдную и тихую. То, что нужно. Он только собрался перейти на бег, как вдруг Рома замер на месте. Антон машинально вжался в сосну, вглядываясь в спину в чёрной кожанке. — Долго стоять там будешь? Или наконец покажешься, ссыкло? — Спокойно проговорил Рома, а после развернулся назад. — Я то думал тебе яиц не хватит за мной плестись. А ты вот какой оказывается, смелый у нас. — Нам нужно поговорить. — Коротко бросил Антон и замолк. Все заранее продуманы слова, которые он хотел сказать, резко стерлись из головы, как что-то ненужное.  — Так говори, чего молчишь в тряпочку? Или тебе особая помощь нужна? Слова полоснули, как лезвие, по уже израненной коже. За всё проведённое здесь время Антон успел наглотаться такого, что, не находя места внутри, оно рвалось наружу. Он терпел в старой школе, терпел дома — но ничто из перечисленного не шло ни в какое сравнение с выходками этих парней. Они не давали жить, буквально перекрывая кислород, когда топили его голову в унитазе. Ни одной спокойной минуты он не провёл в этих стенах. А стоявший напротив Пятифанов был тем, кто заводил эту шарманку, тем, кто спускал с поводка бешеных собак. Антон больше не мог терпеть. Не мог позволять втаптывать себя в грязь, смешивая с дерьмом. Если он сломается сейчас — будет ли смысл собирать себя перед чем-то ещё страшнее? Он уже вырыл себе яму, следуя за Ромой, так почему не бросить первую горсть земли. — Может, и нужна, — голос Антона прозвучал неожиданно ровно. — Трудно понять обиженного подростка, который вместо лечения занимается саморазрушением. А родителям, видимо, важнее что-то другое, раз не замечают, чем их чадо занимается. Если тебе нужна  особая помощь — так и скажи. — Что ты сказал? — Рома замер, его глаза сузились. — Я сказал, что ты больной, обиженный ублюдок, который портит жизнь окружающим. Если тебя недолюбили, это не повод срываться на других. Или только так ты можешь почувствовать своё превосходство? Неужели нашего Рамочку не в счёт ставят дома? Страшно ответить тому, кто сильнее тебя, да, ссыкло? Видимо, Антон зацепил за живое, потому что в следующее мгновение к нему бросился Рома, сдерживая себя из последних сил. Его руки впились в куртку, и вся масса парня обрушилась на Антона. Резкий удар головой о твёрдое дерево вызвал писк в ушах, перед глазами поплыла пелена. Но едва Рома сжал ладонь на его подбородке, пригвоздив голову к стволу, мир снова проступил сквозь туман — и в нём было лишь взбешённое лицо парня. Кора впивалась в кожу, и лёгкая шапка не спасала от боли. — По больному попал? — с усилием выдохнул Антон прямо в лицо Роме. — По больному? Нет. — На губах Ромы играла кривая, нервная улыбка. — У меня с родителями более доверительные отношения, если ты понимаешь, о чём я. Петров сжал губы в ниточку. Конечно, он понятия не имел, что такое доверительные отношения с родителями. И Пятифанов это прекрасно понимал — и бил по этому месту со всего размаха, как любил. — Мои старшие хотят, чтобы я на мента пошёл, а я особо не горю желанием примерять чужие маски, — продолжал Рома с издевкой в голосе. — Может, дашь совет? Как из себя слепить послушную суку на коротком поводке? — Только взамен на твой. Скажи, как из нормального человека превратиться в кусок дерьма, ни стоящего, ни гроша? Ответом стал кулак в скулу, который тут же отдался тупой болью. Рома, не справляясь с эмоциями, промахнулся чуть выше цели, и удар пришёлся ближе к губе. Антон почувствовал, как что-то тёплое и солёное скатывается по подбородку. Думать о том, что это, долго не пришлось: губа пекла и уже пульсировала, наливаясь кровью. Петров никогда не дрался и понятия не имел, куда бить. Но не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Его правая рука резко отбросила чужую, и пока Рома пытался осознать, что происходит, Антон со всего размаха всадил кулак ему в нос. Силы у него было куда меньше, но хватило, чтобы хрящ отвратительно хрустнул, а по лицу противника разлилась алая краска. Не теряя и секунды, он навалился на парня, сбивая того с ног, но и сам не удержал равновесия — полетел следом, прямо на него. Очки слетели с лица, и Антон не видел, куда. Зато перед глазами чётко встал размытый, но яростный силуэт. Он не собирался останавливаться. Уже сидя верхом, он наносил удары — неуклюжие, слепые, но точно попадавшие по телу, зажатому под ним. Будь очки на нём, он бы заметил руку, змеёй вынырнувшую сбоку и впившуюся ему в шиворот. Рома сбросил его со своей груди, и теперь уже сам оказался сверху. Первый удар пришёлся по рёбрам, заставив Антона свернуться под чужим весом в тугой, болезненный клубок. Следующий в солнечное сплетение вышибая воздух из лёгких протяжным скулением. Петров попытался прикрыть живот, но его руки были зажаты. А при очередной попытке их вырвать, их и вовсе придавили тёплыми, сильными ногами. Рома приподнялся и присел ему чуть ли не на шею, заковав плечи в коленный захват. Оба парня дышали часто и громко, будто ныряльщики, соревнующиеся, кто дольше продержится. На секунду Пятифанов замер. Потом потянулся вперёд. Через мгновение его руки потянулись к лицу Антона. Тот замотал головой, пытаясь увернуться от мерзкого прикосновения, но тщетно. Зажмурившись до белых звёздочек в глазах, он застыл в ожидании удара или чего похуже. Но вместо боли он почувствовал, как что-то коснулось его ушей. Это Рома, неуклюже и грубо, надевал на него очки. Одна дужка легла правильно, а вторая перекосилась, съехав ниже уха. Теперь Антон видел мир расколотым надвое: одним глазом — с пугающей чёткостью, другим — мутную пелену. — Хочу, чтобы ты прекрасно видел, кто тебе рёбра пересчитает, — сладостно прошипел Рома прямо над его ухом и вернулся в прежнюю позу. Но едва он занёс руку для нового удара, вдали послышались шаги. Пятифанов, явно не желавший быть пойманным, резко прижал свою руку к груди и вытянул шею, вглядываясь в чащу. А затем неожиданно и тесно прильнул всем телом к Антону, намертво зажав ему рот ладонью. — Только пискни, — его шёпот был горячим и липким, как сама угроза, — и я тебя на фарш пущу. Шаги удалялись в противоположную сторону, растворяясь в шелесте листьев. Напряжение, сковавшее тела, медленно спало. Рома всё ещё лежал на Антоне, его ладонь прижималась к его рту, а дыхание парня было горячим и чувствовалось где-то в районе шеи. Петров лежал неподвижно. Он видел кривое изображение в одном стекле очков: ветки над головой, кусочек неба. И чувствовал вес другого тела, боль в рёбрах, липкую кровь на губе. И это жуткое, противоестественное тепло от тела, которое только что избивало его. Рома медленно, будто против воли, приподнялся. Он не смотрел на Антона. Его взгляд был устремлён туда, откуда доносились шаги. Потом глаза скользнули вниз. — Линзы нет, — хрипло констатировал он. Антон не ответил. Он просто дышал, чувствуя, как воздух снова обжигает разбитые губы. А потом на его нос упала сначала одна капля крови, а за ней вторая, скатившись будто с горки к губам. Нос Пятифанова, казалось, не собирался переставать истекать. Рома слез с него, встал, отряхивая грязные колени — но это мало помогало. Спортивные штаны парня были в таких же тёмных пятнах земли, как и у самого Петрова. Антон попытался подняться. Рёбра отозвались острой болью и заставили пошатнуться. И тут неожиданно перед ним возникла рука. Не для удара. Ладонью вверх, грязная и в ссадинах рука Ромы. Они оба замерли, глядя на неё, будто на диковинную, смертельно опасную змею. «Зачем?» — пронеслось в голове у Антона. Чтобы снова повалить? Чтобы доунижать? Парень, казалось, и сам не понимал, что делает. Его лицо исказила гримаса отвращения, и он резко сунул руку в карман кожанки. Антон не взялся бы за неё, даже если бы тот протягивал её до скончания веков. Он упёрся своей, тоже дрожащей, рукой в землю и поднялся сам. Очки съехали на кончик носа. Они стояли друг против друга, разделённые парой шагов, но никто не смел переступить невидимую линию, прочерченную болью и кровью. — Если растрёплешь об этом кому-то — ты не жилец. Клянусь богом, я устрою тебе самый настоящий ад на земле. — Парень плюнул себе под ноги, потом кивнул в сторону Антона. — А я знаю, как это устроить. — Подмигнув правым глазом, он оскалился в кривой ухмылке. Антон поправил очки. Одного стекла не хватало, и стоявший перед ним парень выглядел уродливо, раздвоенно. Он кивнул. Сказать он ничего не мог — горло сжал ком. Рома кивнул в ответ, коротко, резко. А после развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, слегка прихрамывая. Через несколько шагов его фигура растворилась в сумерках леса. Антон остался один. Он поднял с земли потерянную линзу и сжал её в кулаке, пока острое стекло не впилось в ладонь. Потом медленно, преодолевая боль, побрёл в сторону дома. У него не было чувства победы. Не было даже облегчения. Была только пустота, которая поглощала его целиком, не оставляя шанса выбраться. Домой Антон не спешил. Он шёл по знакомым тропинкам, мысленно перебирая оправдания для родителей насчёт разбитой губы. «Неудачно упал во время футбола» — самый банальный и, вероятно, рабочий вариант. Оставалось надеяться, что ему поверят, как это часто бывало. Холодный ветер обжигал лицо, заставляя глубже зарыться носом в шарф и съёжиться под курткой. Солнце давно село, и редкие фонари едва пробивали густую зимнюю темноту. У Антона ещё оставалось время тянуть с неизбежным возвращением, и он брёл, петляя вокруг своего квартала уже в пятый или шестой раз. Уже собираясь свернуть на свою улицу, он замер. До него донеслись приглушённые, но резкие голоса. И один из них прозвучал до боли знакомо. Прижавшись к шершавой древесине забора, Антон выглянул из-за него. Напротив, в желтоватом свете уличного фонаря, стоял Рома с женщиной. Они спорили — негромко, но яростно, их жесты были резкими, отрывистыми. Благодаря свету и собственной близорукости, вынуждавшей вглядываться, Антон разглядел детали. Длинные каштановые волосы, собранные в небрежную косу. На плечах женщины — чёрная кожанка, та самая, которую обычно носил Рома. В её худых пальцах тлела тонкая сигарета, пепел вот-вот готов был осыпаться на снег. Женщину слегка пошатывало. Рома, не отводя от неё взгляда, то и дело подхватывал её под локоть, не давая оступиться. В его руке тоже дымилась сигарета, которую он вскоре швырнул в железное ведро у забора. — Ты правда не понимаешь? — голос Ромы сорвался на крик, разрывая тишину улицы. — Он скоро убьёт или тебя или меня, не рассчитав силы! Тебе не страшно? Не страшно умереть? Женщина пыталась что-то сказать, унять его, но парень не слушал. — Не страшно оставить меня одного с ним? — добавил он уже тише, и его голос предательски дрогнул. — Он твой отец, Рома. Он никогда не сделает ничего плохого. Ни тебе, ни особенно мне. Прекрати нести этот бред про «убьёт». Хватит, сынок. — Женщина шатко подошла ближе. Её пальцы, холодные и нежные, коснулись его подбородка и приподняли его лицо к свету с такой осторожностью, будто он был из хрупкого фарфора. — Всё будет хорошо. Надо просто потерпеть. Вот увидишь, всё наладится. — Но, мам… нет… — слова Ромы утонули в горле, будто им не давали выбратся. — Никаких «но». — Она перевела ладонь с подбородка на его макушку, ласково перебирая такие же каштановые пряди. — Люблю тебя, милый.  Женщина наклонилась, оставив едва ощутимый поцелуй на его лбу, и, не оглядываясь, скрылась за покосившейся калиткой. Пятифанов стоял неподвижно, опрокинув голову назад. А спустя пару секунд резко провёл рукавом по глазам, будто что-то стирая.  — Сука, — прошипел он в тишину, словно выплёвывая само слово. И, втянув голову в плечи, исчез в темноте двора. Антон простоял у забора ещё минут пять, пока холод не прополз под куртку, а ноги не задеревенели. Внутри была тихая, тошнотворная пустота, как после драки. Он стал свидетелем чего-то липкого, чужого, во что его насильно втянули, просто оказавшись не в том месте. «Я не должен был этого видеть», — тупо стучала мысль. «Это его проблемы. Они меня не касаются». Но это уже касалось. Потому что он видел. Узнал. И это знание злило. Злило дико, по-детски. Не Рома, а сама ситуация злила. Откуда-то из глубины полезло гадкое, ядовитое «Ага!» — то самое чувство, когда находишь слабое место у того, кто всегда казался неприступным. И тут же, следом, накатывала тошнотворная волна стыда за это своё „Ага!“. Он не хотел ощущать этого чувства. Не хотел быть тем, кто радуется чужой боли, пусть даже боли Ромы. Он снова выглянул через забор. Пустой двор, фонарь, жёлтый свет падал на снег. Как будто ничего и не было. «Слабый», — пронеслось в голове. «Он же не единственный ребёнок, на которого дома поднимают руку. Но если игнорировать то это никогда не кончится. Он ведь тоже ребёнок…» И тут же, резко, в висках застучало: «Не смей его жалеть!» Внутри началась гражданская война. Одна часть избитая, затравленная за месяцы сжимала кулаки и шипела: «Он вполне это заслуживает. Если бьют — значит, есть причина. А он их даёт каждый день по нескольку сотен!» Другая часть, тихая и противная, шептала: «Он не заслуживает этого. Никто не заслуживает такого. Он сломанный ребёнок, который пытается защититься от таких же, как его отец». «ЗАТКНИСЬ!» — крикнул он сам себе мысленно. Он оттолкнулся от забора и зашагал прочь, быстрее, почти бегом, будто мог убежать от этого внутреннего хаоса. Но образы цеплялись, как репейник: его собственная мать с молитвословом, её строгий взгляд без намёка на любовь и эта женщина с сигаретой, её шаткие пьяные шаги и пустые глаза. «Они… одинаковые», — проскочило, и Антона передёрнуло от омерзения к самому себе. Как он мог? Как он смел ставить в один ряд свою мать, святую женщину, и эту пьяную? Как он посмел сравнивать своего мучителя с самим собой? Это было предательство. Предательство по отношению к себе, к своей боли, к своим принципам. Пятифанов не заслуживал ни капли понимания. Видеть причину — не значит оправдывать следствие. Он мог бить других, потому что его бьют дома. Но это не делало его удары менее болезненными, не делало Антона менее униженным. Злость сменилась холодной, чистой решимостью. Он не будет копаться в грязном белье своего обидчика. Он закопает это знание глубоко, как опасный радиоактивный отход. И забудет навсегда, как страшный сон. Оно ему не нужно. Дойдя до своего дома, Антон остановился, глядя на тёплый свет в окне. Внутри ждали свои вопросы, свои правила, своя тюрьма. Он плюнул на снег, оставив розовое пятно от крови на губе — их общий, физический след сегодняшнего дня. И вошёл внутрь, хлопнув дверью, будто пытаясь оставить весь этот день и этого слабого, жалкого Рому снаружи, в морозной темноте.