Хорошо, где нет молитв и нас

Третий день Антон прожил в режиме «кривого зрения». Правый глаз, лишённый линзы, видел мир как акварельную размывку, где люди были цветными пятнами, а левый выхватывал всё с жестокой точностью. Именно левым глазом он и поймал новую деталь на лице Пятифанова: под правым глазом, поверх уже желтеющего синяка, лежала свежая, тонкая царапина. От ногтя? От ветки? Неважно. Важно было то, что Рома, слушая что-то на уроке, непроизвольно потирал переносицу — то самое место, куда пришёлся его, антоновский, удар. И в этот момент их взгляды встретились через весь класс. Рома не отводил глаз. Он просто перестал тереть нос и положил руку на парту, пальцами медленно постукивая по дереву. Раз. Два. Три. Будто отбивая такт: «Че зыришь? Тебе такую же раскраску оформить?» Антон первым опустил глаза на учебник. Но в ушах ещё долго стучал этот немой, угрожающий ритм. К пятому дню рёбра перестали ныть при каждом вдохе. Теперь они болели, только когда Антон забывался и тихо посмеивался над какой-нибудь глупостью Бяши. Или когда по спине, точно в больной бок, приходился дружеский хлопок. Острая, щемящая боль под левой грудной клеткой мгновенно заставляла его обернуться на виновника. И перед лицом вставала уже почти без окраса, довольная рожа Ромы. И вопрос, который повисал каждый раз без ответа: — Я же легонько. Больно, что ли? Через два дня Петрову наконец заменили очки, и теперь он прекрасно видел всё вокруг. Чему не мог нарадоваться Будаев — что удивляло Антона. Даже Рома не зажался, умудрившись бросить в его сторону: «О, обновился! Надеюсь эти покрепче будут, а то прошлые как картонные были». Сказал так, будто они приятели, обсуждающие модные аксессуары. За это время их отношения крайне изменились в нечто новое и невыносимое. Пятифанов не отлипал ни на секунду, будто муха, охраняющая своё ценное, вонючее достояние. И во всем этом радовало лишь одно: руки с того дня он больше не распускал. То ли испугался получить в ответ, то ли Антон настолько плохо дрался, что связываться вторично не хотелось. Позволял он себе лишь мимолётные касания. Случайно задеть плечом в узком коридоре. Провести рукой по лестовке в пустом туалете, оставляя за собой мокрый, холодный след, когда Антон уже выходил. А ещё, как казалось Петрову, если конечно он не отшиб себе последние мозги, парень постоянно искал возможность уединиться. Тому хватало и нескольких секунд чтобы бросить колкую фразу, от которой у Антона сжималось всё нутро от страха, что кто-то услышит. И как ни странно, заговаривать про тот вечер на поляне Рома мог только наедине. Будто тоже опасался незваных ушей. Но этими намёками он лишь пугал, растягивая момент, заставляя ждать и дёргаться каждый раз, когда открывал рот. Возможно, Пятифанов держал своё слово. Антон ведь никому не рассказал о случившемся в лесу. И Рома тоже молчал о знаниях, которые могли растоптать его один миг. Вот только зачем? Рома ненавидел его всем нутром, как и Антон его. И в его руках было смертельное оружие. Стоило лишь нажать на спуск — и всё, конец. Или же он попросту оттягивал этот момент, наслаждаясь его беспомощностью, смакуя каждую секунду его ожидания? От этих мыслей раскалывалась голова. Они не давали нормально есть, спать, жить. От Ромы было не спрятаться. Он находил его везде, не забывая блокировать выход. Всё это было похоже на догонялки, кошки-мышки. Антон бежал сломя голову, как в то время Рома догонял его с вытянутыми руками. Прям как сейчас. Петров стоял в пустом классе с двухлитровой бутылкой воды, поливая разные растения Лилии Павловны. Видимо, у женщины не было на это времени — ну конечно. Её ждал физрук Алексей Владимирович в их небольшой учительской с двумя чашками ароматного чая. А дочурка её слиняла первой же, стоило прозвенять звонку. Никому не хочется оставаться в школе после уроков, тратя драгоценное время на непойми-что. — Чтоб они отсохли у тебя все, — тихо пробормотал Антон, уже ненавидя ни в чём не повинный фикус. — Ты это кому, мне или фикусу? Уже стоит опасаться? — насмешливо прозвучал знакомый голос позади. Его это даже не удивило. Где-то глубоко внутри Антон ждал его. Ждал, когда придёт Рома, чтобы снова вывести его из себя. Это даже вошло в привычку — ожидать парня, когда он остаётся один. И, не смотря ни на что, тот появлялся будто из ниоткуда. Будто у него самая что ни на есть чуйка. Прям как верный пёс, — усмехнулся про себя Петров, но не смог сдержать лёгкую улыбку в уголке губ. — Что тебя там так развеселило, что аж лыбу давишь на всю харю? — Парень прошёл вглубь класса, всё ближе подходя к подоконнику, у которого стоял Антон. — Представил, как у тебя руки отсохли и отпали, — не оборачиваясь, произнёс Петров, всё так же поливая цветок, который, кажется, давно уже напился. — Смотри, чтобы твои не отвалились к херам собачьим, шутник херов, — облокотившись о подоконник, Рома устремил взгляд на парня, который будто не замечал его. Но расстояние между ними сократилось до опасного — меньше метра. Антон почувствовал исходящее от него запах дешёвого табака. — А как я тогда молиться буду, чтобы у тебя и в штанах всё отсохло нахрен? — Наконец Антон перевёл взгляд на рядом стоявшего парня. Он смотрел прямо в светло карие глаза. Когда они оставались наедине, Петров позволял себе скинуть маску терпеливого, послушного сына. Она была не нужна, скрываться от Ромы не имело смысла — тот уже увидел слишком много. И, кажется, ему даже больше нравился такой Антон, раз он спускал ему с рук все эти колкости. И сам Петров не заметил, как стал огрызаться в ответ легко, почти на автомате. Но страх никуда не ушёл — он просто переполз на соседнюю полку, готовый в любой момент вернутся обратно. Хотя Пятифанов уже не казался таким всесильным, как в самом начале. Конечно, он знал, что Антон не тот, за кого себя выдаёт перед всеми, и что этим можно срубить голову. Но даже несмотря на этот леденящий ужас, им овладевало что-то сильнее — что-то, что заставляло делать шаг на заминированном поле снова и снова, пока не грянет взрыв. И пока этого, к счастью, не случалось. — Придумаешь что-нибудь, — парировал Рома, приподняв бровь с нарочито-дружелюбной игривостью. — Ты же не тупой мальчик, Антон. А даже весьма умен, ведь так? Боже, только не разочаровывай меня. — Парень закрыл глаза, а затем драматично прикрыл лицо руками, точь-в-точь как его мать, когда та увидела разбитую икону. — Да отъебись ты уже наконец, — выплюнул Антон, не в силах больше смотреть на этот спектакль. — А чё так грубо, ангелок? — Рома медленно опустил руки. Вся наигранная игривость слетела с его лица. — Не забывай, с кем говоришь. — А то что? — слова вылетели быстрее, чем Антон успел их осознать. — А то пиздец тебе настанет. Пятифанов сделал один шаг — ровно один, но этого хватило, чтобы сравнять дистанцию до нуля. Теперь между их лицами оставались какие-то жалкие сантиметры, не больше. Антон чувствовал на своих губах горячее, прерывистое дыхание парня. Его взгляд снова, против воли, скользнул к тому самому еле заметному шраму на переносице. И, видимо, Роме не понравилось, что его разглядывают. В ту же секунду его рука стремительно и точно впилась Антону в подбородок, приподняв его — не больно, но властно. Мол, «Смотри мне в глаза. Не смей отводить взгляд». И Антон смотрел. Не отводя глаз, прямо в чёрные, неотражающие зрачки. Доказывал, что не боится. Или старался. Но когда Рома попытался нависнуть ещё ближе, Антон инстинктивно попятился. Парень не позволил ему даже на дюйм отодвинуться. Ловкая рука Пятифанова впилась ему в больные рёбра — ухватила, развернула боком к подоконнику, намертво пригвоздив к месту. Вторая рука нашла «здоровый» бок и сжала с такой силой, что боль тут же разлилась жгучей, равносильной волной по всему телу. Антон зашипел сквозь зубы от неожиданности и вцепился в кисти, сжимавшие его, как тряпичную куклу. Он сжал изо всех сил, пытаясь заставить эти пальцы разжать свою смертельную хватку. — Ты попробуй сильнее надавить, — прошептал Рома, наклонившись так близко, что губы почти касались его ушной раковины. — Может, тогда и получится сделать мне больно. И Антон попытался. Он сжимал, царапал ногтями, пытался вывернуться. Но Рома, казалось, вообще не чувствовал боли. Лицо его оставалось спокойным, почти отстранённым, лишь в уголках губ дрожал едкий, беззвучный смех. Этот смех раздавался прямо в ухе, оглушая, а горячее дыхание на мочке вызвало по спине волну мурашек. — Что тут происходит? — строгим голосом поинтересовалась неоткуда взявшаяся Лилия Павловна. Её взгляд был устремлён на учеников, а брови сомкнулись в одну сердитую линию. — Совсем дети малые? Не надрались в младших классах? — Извините, Лилия Павловна. Голос Ромы прозвучал до непривычности спокойно, как будто они всего лишь обсуждали домашнее задание. Но его руки не ослабили хватку. Они даже, кажется, сжались на долю секунды сильнее. И только тогда отпустили.  — Мы тут, это, разминались, — продолжил Рома, не отрывая взгляда от Антона. В его глазах всё ещё бушевала буря, но голос был абсолютно спокоен. — Петров жаловался на боль в боку, во я и пытался ему помочь. Ложь Пятифанова прозвучала до невозможного абсурдно — будто он даже и не пытался её сгладить, а нарочно подливал масла в огонь, пуская всё на самотёк. Или же перекладывая груз объяснений на Антона. И стоило лишь взглянуть на потерянное, застывшее лицо парня, чтобы понять: это было самое худшее решение. Лилия Павловна, конечно, не поверила. Но поверить в альтернативу, что её тихоня Петров и главный хулиган школы стояли в обнимку у окна — было для сознания ещё более немыслимо. В её мире эти двое существовали в параллельных реальностях, и их столкновение могло закончиться только одним — дракой или унижением.  Антон чувствовал, как его лицо горит под пристальным взглядом учительницы. Не просто от стыда — от полного, парализующего бессилия. Сказать ей правду? Это прозвучало бы как нелепое, запутанное оправдание. Молчать? Значит, признавать эту идиотскую версию Ромы. Каждый вариант вёл в тупик, и он стоял, зажатый в тисках собственного молчания и чужой, дурацкой выдумки. Мысль о том, чтобы закапывать себя ещё глубже перед учителем, вызывала у него тошнотворный спазм в желудке. Он мог только стоять, неподвижно, чувствуя, как влага от вспотевших ладоней проступает сквозь ткань рубашки в тех самых местах, где секунду назад были пальцы Ромы. — Ну-ка быстро разбежались в разные стороны! — рявкнула она, делая раздражительный взмах рукой. — Рома, марш отсюда! Антон, собери свои вещи и тоже свободен. И чтобы я больше вас вместе не видела в своём кабинете! Приказ прозвучал как помилование, и Антон уже мысленно рванулся к двери, отчаянно желая вырваться из этого кабинета хоть на секунду раньше. Но Рома, стоявший прямо перед ним, заполняя собой всё пространство, стал живой, непреодолимой преградой. Парень будто не слышал слов учительницы. Он даже не шелохнулся. Лишь его взгляд, всё ещё пригвождённый к Антону, сместился на секунду в сторону женщины, оценивающе, почти лениво. И только затем, медленно, с театральной неохотой, он отступил на шаг назад. И ещё один — и между ними возникло приличное, «безопасное» расстояние. — Всё понял, Лилия Павловна, — кивнул Рома, уже поворачиваясь к выходу. На пороге он обернулся, и его губы дрогнули в короткой, едва заметной ухмылке, предназначенной только для одного человека. — Выздоравливай, Тох, — бросил он уже в дверь, и фальшивая теплота в его голосе резала слух. Дверь закрылась. В классе остались Антон, учительница и гулкая тишина, в которой отдавалось эхом учащённое биение его сердца. — Иди домой, Антон, — вздохнула Лилия Павловна, её голос смягчился. — И… будь осторожнее с такими компаниями. Он не стал ничего объяснять. Просто коротко кивнул, собрал портфель дрожащими, не слушающимися руками и выскользнул в пустой коридор как можно быстрее. Где никого не было. Словно и не стоял здесь Рома пару секунд назад. Он исчез, оставив после себя только липкое послевкусие. Антон прислонился к холодной стене, пытаясь отдышаться. Рёбра ныли навязчивой болью от следов чужих пальцев, а на боку, где была «здоровая» сторона, теперь тоже пульсировало глухая боль. Он прикрыл глаза, на секунду утопая в этой тишине и странном, выстраданном спокойствии. И тут в голове проскользнула дикая мысль: его больше испугала вошедшая Лилия Павловна, чем Рома, который буквально намеревался переломать ему рёбра. Конечно, Антону было страшно от его выпадов. Но сейчас этот страх ощущался иначе. Эта выходка парня была чем-то нормальным для него. Как завтрак перед школой или ночная молитва. Как та самая часть дня, которую он подсознательно ждал все эти дни. Осознание ударило обухом по затылку. И это пугало. Для него всё это стало обыденностью, частью дня, без которой этот день ощущался бы неполным, пресным. Раньше каждое слово Ромы вызывало у него отвращение, каждый его взгляд злил до кончиков пальцев. А сейчас… сейчас парень скорее раздражал, чем злил. Раздражал, как навязчивая мелодия, которую уже не выкинешь из головы. Ко всему привыкаешь. Даже к тому, что должно вышибать из колеи. Но он не хотел к этому привыкать. Хотя… что Петров мог поделать, если даже не заметил, как всё скатилось в эту новую, извращённую норму? А может, это даже к лучшему? Сравнивая состояние «тогда» и «сейчас», он понимал: сейчас ему проще. Пусть страшнее по-другому, менее предсказуемо, но проще. Чувство, которое нельзя назвать одним словом, качалось внутри, как маятник. С отвращения — на раздражение, со страха — на ожидание. И так по кругу, без надежды на остановку. Он спустился по лестнице и вышел на морозный воздух. Сумерки уже сгущались, крадя последние краски дня. Где-то в этом городе, в этих синих сумерках, шёл Рома. И Антон, сам того не желая и презирая себя за эту мысль, начал в уме отсчитывать часы до их следующей встречи. Она была неизбежна, как восход. И он, к своему тихому, всепоглощающему ужасу, ждал её. Стоя в коридоре около шайки Ромы, Антон взывал к небесам. Бяши нигде не было, и неизвестно, появится ли он вообще, но Петров из последних сил цеплялся за веру, что Будаев вырулит в последнюю секунду, как в дешёвом боевике. Терпеть глупый трёп Воробьёва и Горонщунка уже не было сил, но уйти он не мог. Ему бы не дали. Это была ещё одна капризная прихоть Пятифанова, которую приходилось исполнять, как самому послушному рабу на привязи. Он всё ещё терпел Ваню с Пашей и не знал, стоит ли продолжать. Можно, конечно, огрызнуться, но что-то глубинное, похожее на инстинкт, подсказывало Антону, что с ними не прокатит как с Ромой. Парни только сильнее обозлятся и устроят ему семь кругов ада.  Петров отвернул голову и тут же захотел вернуть её назад. Позади, на подоконнике, сидел Пятифанов. И, казалось, смотрел на него всё это время. Куда бы Антон ни посмотрел, когда бы ни поднял глаза — взгляд Ромы уже был на нём. Будто тот не позволял себе отвести глаза даже на секунду, думая что он сбежит.  И сейчас они смотрели друг на друга сквозь грохочущий поток глупостей от Вани и Паши, которые либо ничего не замечали, либо сознательно делали вид. Мир сузился до полосы коридора между ними, а все голоса вокруг них исчезли. В какой-то момент Рома медленно приоткрыл рот и провёл языком по верхнему ряду зубов. Влажный, розоватый кончик на пару секунд задержался на расколотом резце. Антон следил, заворожённый, и отметил про себя: отколот небольшой треугольный кусочек снизу, и случилось это, судя по всему, недавно. Ещё несколько дней назад, когда парень прижимал его к подоконнику в классе Лилии Павловны, этот зуб был целым и невредимым. Как и лицо, которое теперь украшали свежий синяк на левой скуле и разбитая, чуть опухшая губа. Первой мыслью было, что парень подрался. Как и все подумают. Но этот вариант отпал мгновенно, когда Антон не нашёл на его костяшках ни единой ссадины, ни царапины.  И тогда в сознание, не спрашивая разрешения, полезли обрывки того вечера у забора: голос Ромы, сдавленный от ужаса: «Он блять скоро убьёт…» Он попытался задавить эти мысли, вогнать обратно в самую тёмную кладовку памяти и никогда больше не открывать её. Но дверь уже была сорвана с петель. Антон снова ушёл в себя и даже не заметил этого. Но тихое металлическое цоканье со стороны Ромы вмиг вернуло его в реальность. Парень постукивал расколотым зубом о металлическую заклёпку на своей кофте. Как будто отбивал такт его внутреннему смятению. И неизвестно, сколько бы ещё длилась их немые гляделки, если бы не резкий окрик Паши прямо над ухом, заставивший Антона вздрогнуть и развернуться. Теперь все четверо парней смотрели в один конец коридора. Там, в лестничном проёме, стоял Бяша. И всё бы ничего, но через пару секунд по ступенькам, лёгко перепрыгивая через две, поднялась девушка. По тому, как замер Будаев, стало ясно: всё это время он был именно с ней. Она поравнялась с ним, и её лицо озарила тёплая, чуть смущённая улыбка. Девушка небрежно, но с нежностью заправила кудрявую каштановую прядь за ухо. Её глаза, цвета морской волны в пасмурный день, не отрывались от Бяши, а тот, в свою очередь, смотрел на неё так, будто впервые видел что-то столь прекрасное. Без лишних слов он протянул ей руку. Она, без тени сомнения, вложила в неё свою ладонь, и он, под ручку, с внезапной, непривычной галантностью повёл её к ближайшему классу. Со стороны это выглядело неловко, по-детски, но оттого невероятно искренне и мило. У самой двери девушка на прощание робко потянулась на цыпочках вперед и оставила на его щеке быстрый, лёгкий поцелуй. А затем юркнула внутрь, будто сама испугалась своей смелости. И только развернувшись к коридору, Бяша заметил зрителей. Четыре пары глаз, застывшие в немом созерцании. Его и без того розовые щёки вспыхнули густой, постыдной краской, от ушей до шеи. Он выглядел пойманным с поличным на самом невинном, но самом личном из всех преступлений. Первым тишину разорвал громкий, восторженный вопль Вани. — Бяшка, ну нихуя себе! Уже телку себе завёл, а друзьям не рассказываешь? — ухмыляясь во все зубы, протараторил Воробьёв. — Не телку, а девушка. И вообще тебя это не ебёт, Воробьёв, — огрызнулся Бяша, заступаясь не только за свою личную жизнь, но и, кажется, за само её существование. — Верно. Это поебывает только невинную Лизку, — Паша хихикнул себе в кулак, а после продолжил свою гадкую тираду. — Расскажи-ка, как ты уломал эту стесняшку? — Да, скажи, какие приёмы использовал, чтобы в койку её затащить? — подключился с новым энтузиазмом Ваня, его глаза загорелись грязным любопытством. Антон не знал, как Будаев сдерживается, чтобы не сломать лица этим противным гиенам. Ладно, те выливают грязь на него. Но говорить такое в сторону девушки, которая нравится их другу… Это казалось за гранью. Петров не понимал, что могло объединять этих людей. Дружбой это назвать было нельзя. Став постоянным свидетелем этой четверки, он повидал многого. Они не могли найти общий язык не только с окружающими, но и между собой, а потом всё скатывалось в выяснение отношений с оскорблениями и иногда даже перетекая в драку. Вот только по большей части это происходило, когда не было Ромы. Тот будто воспитатель в детсаду следил за непослушными детьми и растаскивал по разным углам, когда те бесились.  Петров теперь понимал, почему Бяша выбирал его компанию. И будь он на месте Будаева, поступил бы так же. А вот Пятифанова было трудно понять. Было заметно, как компания парней ему не нравилась, и он не скрывал этого. Стоило Ване сунуть руки куда не следует, их заламывали с угрозой сломать. А когда Паша в очередной раз не мог сдержать словесный понос, Рома приставлял к его горлу нож-бабочку, предлагая «отрезать ненужный орган». Но почему, если они его так бесили, он не избавился от них? Это оставалось вопросом. — За базаром следите, а то щас будки нахуй повылетают, — злобно бросил Бяша, и по его лицу можно было понять, что он ни капли не шутит. Кулаки его непроизвольно сжались. — Да ладно тебе. Неужели дырка тебе настолько сильно понравилась, что готов за неё друзей послать? — не унимался Ваня. «Никакие вы не друзья», — ясно пронеслось в мыслях Антона. И за Будаева стало до щемящей боли в груди обидно. Тот не заслуживает такого. Не должен сейчас выгораживаться перед двумя безмозглыми упырями. И Петров почувствовал, как стальная пружина внутри него разжимается. Он готов влезть, насрав на опасность, на дальнейшие последствия. Этот парень столько раз вытаскивал его из-под града насмешек, отвлекал внимание на себя. Он был единственным проблеском чего-то человечного в этом аду. И сейчас настало время вернуть долг. — Вам бы пример с него брать, — голос Антона прозвучал тихо, но с той же интонацией, что и в их с Ромой встречах. — Тоже бы поискали что-то стоящее. Например, мозги. Хотя бы одни на двоих. Все будто сговорившись, замолчали, уставившись на Петрова, будто видят его впервые. Удивлённые лица перебрасывались взглядами в немом вопросе. А Антон ждал. Ждал ответа, который не оставит без комментария. Если нужно будет — полезет в драку. Почему-то именно сейчас он чувствовал себя сильным, как никогда. Будто мог делать что хотел, и за этим ничего не последует. Чувство было взрывным и будоражащим — тревога и решимость смешались в один коктейль, который он проглотил залпом, оживляя внутри себя ту самую деревянную куклу, давая ей прочувствовать всё. — Ты совсем страх потерял, блять? — сквозь зубы процедил Паша, делая шаг к Антону, но ему грубо перегородил путь Бяша. — Рты позакрывали свои! — полукрик Ромы рассек воздух сзади. — Достали трепаться, как бабы, ей-богу. — Его взгляд скользнул по всем, остановившись на Воробьеве. — Разве мать не учила тебя, как с девушками надо обращаться? Или ты решил взять пример со своего папаши? — Парень ткнул указательным пальцем Ваню в грудь, а после развернулся к Паше. — А у тебя с девушками вообще не клеится, что решил советов понабираться? Хочешь мой совет? Ни одна нормальная женщина не посмотрит на такое убожество, как ты. Так что тебе пора присмотреться к парням. С ними у тебя хотя бы шанс перепихнуться будет. Наступила тяжёлая тишина. Ваня потупился на месте отпустив взгляд вниз, а Паша нервно откашлялся. Даже Бяша выглядел слегка ошарашенным — будто впервые видел Рому в таком состоянии. И такое чувство, что лишь Антон ожидал чего-то подобного. — Остудите свой недотрах, — бросил Рома, уже отворачиваясь. — А вы двое пошли за мной. А то смотрю, кто-то возвысился. Он подозвал пальцем Будаева и Петрова, не глядя на них, и зашагал в сторону длинного коридора, не сомневаясь, что они последуют. И они последовали. Уже втроём они сидели в пустом кабинете химии, наслаждаясь тишиной, которую вечно кто-то прерывал. Рома разместился напротив, развалившись на стуле, запрокинув голову и прикрыв глаза. Бяша устроился на учительском столе, нервно перебирая пальцами. Антон стоял, прислонившись к стене между ними, образуя немой, неустойчивый треугольник. Минуты три никто не решался нарушить тишину. Она висела в воздухе, густая и неловкая, но в ней не было недавнего нагнетания. Давила она, казалось, только на Будаева. Парень сделал глубокий вздох, словно собираясь нырнуть, и нерешительно начал: — Она… на деле хорошая, — голос его был непривычно тихим. — Умная. Добрая. И… воздушная? Прям как шарик. — Он неуверенно улыбнулся своему сравнению. Пятифанов, не разлипая глаз, переспросил: — Воздушная? Прям как шарик? — На его губах дрогнула едва заметная улыбка. — Смотри только не улети от такой большой любви. — Как смешно, — наигранно-обиженно буркнул Будаев, но плечи его уже расслабились. — И о чём же местная гопота разговаривает с интеллектуальной воспитанной барышней? — в голосе Ромы звучала ленивое, снисходительное любопытство. И тут Бяшу прорвало. — Да обо всём! Больше всего о машинах. Ты не поверишь, но Лизка в них отлично разбирается! У неё отец сервисом занимается, вот она ему и помогает, документы ведёт, запчасти знает… — Он тараторил, не замолкая, словно плотину прорвало. Слова лились потоком — восторженные, слегка сумбурные, наполненные такой искренностью, что губы сами расплывались в улыбке. Антон слушал, и его умилял этот новый, непривычный Бяша. Не тот, что орал в коридоре или тузил других. Тот, что светился изнутри, рассказывая о девушке, что въелась ему в самое сердце. И эта радость откликалась в его собственной груди — тихим, тёплым ритмом. И кажется, он был такой не один. Рома, приоткрыв один глаз, внимательно слушал друга. Со строгого, всегда напряжённого лица словно сошла маска, оставив лишь простое, усталое спокойствие.  — А как вы познакомились? — в полголоса спросил Антон, когда Бяша сделал паузу, чтобы перевести дух. И история полилась снова — про проколотое колесо на велике, про совместный путь в мастерскую, про первую встречу в школьном коридоре, где она кивнула ему, как старому знакомому. Про прогулки после уроков, где говорили ни о чём и обо всём сразу. Про визит в гости, который обошёлся без намёков, пошлостей или давления. Рома слушал, не перебивая. Когда Бяша наконец выдохнул, в классе повисла пауза. Но теперь она была легкой, даже комфортной. Перебивать её не хотелось как и Будаева.  — Ну что, воздушный шарик, — проговорил Рома, открывая глаза. — Держись за неё покрепче. Таких как она на вес золота. А уродов, вроде наших двух клоунов, пруд пруди. Настойчиво проговаривал Пятифанов, не отводя взгляда от друга. На секунду Антону показалось, что на месте Ромы другой человек, с такой же внешностью и голосом, но с непривычным выражением лица. Парень удивлял каждый раз всё сильнее, когда казалось, что удивить уже нечем. И тогда Петров окончательно согласился с поговоркой «не суди книгу по обложке» — потому что напротив него стояло самое живое и противоречивое её доказательство. Бяша кивнул на слова друга, и на его лице отпечаталось выражение взрослой уверенности. Антон стоял у стены, впитывая этот по-настоящему хороший момент. Такой, что его можно было бы положить в карман и хранить, как талисман. Позже, одним из тихих, холодных вечеров, этими воспоминаниями он раскрасит свою серую однообразную жизнь. Здесь, в царстве запахов пыли и окислившегося металла, он впервые за долгое время чувствовал себя не лишним, не мишенью, а просто присутствующим. Чувствовал что-то новое, незнакомое и пугающе притягательное. И ему это нравилось. Нравилось, как каждый день его внутреннюю пустоту заполняли эмоции — ярость, страх, растерянность, а сейчас это странное, тёплое спокойствие. И неважно, какие они были, положительные или нет. Все они были бесценны для Петрова, который заново учился миру, спустя шестнадцать лет заточения в четырёх стенах своей «святости». Рома медленно поднялся, его стул оглушительно скрипнул, словно протестуя против конца передышки. — Ладно, хватит лясы точить, — проворчал он, уже натягивая на лицо привычное безразличия. — Двинем. А то на физику опоздаем, а мне ещё одна двойка сегодня как мёртвому припарка. — Честно поделился парень, бросив взгляд на обоих. Они вышли в коридор и шумная, галдящая реальность школы обрушилась на них, как ледяной душ. Но внутри Антона оставалось то самое тихое, ясное спокойствие. Оно заряжало на продолжение дня, что бы в нём ни случилось. И, кажется, остальные двое тоже чувствовали его отголоски. Они шли, обсуждая какую-то новую игру на приставку, их голоса звучали обыденно, по-братски. Петров почувствовал, как его легко ткнули в бок. Бяша, идущий сбоку, обрушил на него град вопросов — не из любопытства, а явно желая ещё чуть-чуть услышать его голос, втянуть в общий поток. А тот, в свою очередь, отвечал. Сжато, односложно, но отвечал. И в моменте этого короткого обмена репликами появилась немудрёное осознание: сейчас они были вместе и даже никто не пытался перегрызть глотки друг другу.