Я выбираю тебя

***

Франц мягко смахнул невидимую пыль с корешка старой книги. Пальцы привычно скользнули по шершавой ткани переплёта. Ещё мгновение — и книга заняла бы своё место на полке, но тишину читального зала разорвал звонок телефона. На экране, будто спеша, подпрыгивало имя: «Луи». Франц прижал трубку к уху, невольно понизив голос до шёпота, словно стены библиотеки могли подслушать. — Да. Слушаю тебя, Луи. — Франц, привет. Ты идёшь сегодня на вечеринку? Там будут все наши, — раздался в трубке знакомый голос с лёгким присвистом. Франц тут же представил его: Луи, высокий, полноватый, вечно поправляющий очки. — Да, конечно, пойду. Собираемся же редко, — кивнул Франц, хотя друг этого видеть не мог. — А Юго будет? — А как же! Как такой красавчик пропустит возможность покрасоваться? — рассмеялся Луи. — Кстати, там сегодня будет Матильда. Правда, не одна. С тем новеньким, которого привёл Джон. Ты всё ещё хочешь её? — В голосе Луи зазвучала знакомая, добрая насмешка, и Франц живо представил его улыбающееся, лукавое лицо. «Как будто это вообще важно», — мелькнуло у него в голове. — Прекрати. Она мне нравится, но не настолько, чтобы её хотеть. — Интересно, а мы с Юго дождёмся когда-нибудь того, что ты лишишься девственности? — не унимался друг, и Франц услышал, как на том конце провода щёлкает зажигалка. — Луи, отвали, — Франц не смог сдержать лёгкую улыбку, покрутив рукой прядь каштанового завитка у виска. — Даже если это произойдёт, вы об этом не узнаете. Всё, пока. До вечера. — Эй, стой! Стой! — попытался удержать его Луи, но Франц уже нажал кнопку «Отбой». Собеседник исчез, оставив после себя лишь тишину, теперь казавшуюся чуть более густой. Франц покачал головой, но в уголках его губ всё ещё играло невольное тепло. Он осторожно поставил книгу на полку, проводя по её корешку ладонью, будто прощаясь. А в это время Луи, спрятав телефон в карман, уже бежал в парикмахерскую; на лице его играла решительная улыбка. На вечеринке будет Тая, и сегодня он твёрдо намеревался её покорить. Франц бросил взгляд на настенные часы с маятником, тикавшие в углу читального зала. До конца рабочего дня оставалось пара неторопливых часов. Он машинально подошёл к большому напольному зеркалу, стоявшему у служебного входа, и бегло окинул себя взглядом. Светлая рубашка, тёмные брюки, аккуратная куртка — всё сидело на нём привычно и удобно. Переодеваться смысла не было. «Надо только позвонить маме», — мелькнуло у него в голове. Предупредить, что сегодня вернётся поздно. Франц не был маменькиным сынком. Он просто любил и уважал её тихой, глубокой любовью. Она растила его одна, отдав всю свою нежность и силы, и он отвечал ей той же преданностью, только выраженной в простых, ежедневных вещах: в звонках, в готовности помочь, в желании не причинять лишних тревог. В свои двадцать восемь лет он действительно ни разу не был в серьёзных отношениях. Франц был глубоким интровертом — тихим, добрым, чуть отстранённым от шумного внешнего мира. Невысокий, с хрупким, почти изящным телосложением, каштановыми кудрями, которые никак не хотели лежать ровно, и пухлыми губами, он ещё со школы слышал от одноклассниц шутки: «Ты нам как подружка, Франц! Милый и женственный». Он не обижался. Он прекрасно видел своё отражение и где-то в глубине души был с ними согласен. Его взгляд всегда невольно притягивали другие — высокие, крепкие парни, которые владели пространством и приковывали к себе взгляды, даже не стараясь. В них чувствовалась сила, которой ему самому так не хватало. Ему, конечно, нравилась Матильда. Но кому она не нравилась? Стройная, высокая, с водопадом тёмных волос, всегда улыбчивая и в то же время недосягаемо гордая. Франц хранил в сердце свою тихую, школьную влюблённость в неё. Матильда была выше его и смотрела на него сверху вниз, но с теплотой и почти сестринской заботой. Франц всё понимал. И говорить на эту тему с Луи и Юго не хотел — слишком уж болезненным казался контраст. Оба его друга были высокими и на фоне Франца выглядели брутально, особенно Луи с его широкими плечами и громким смехом. Юго же был откровенно красив, и многие девушки вздыхали по нему. Франц до сих пор с лёгким удивлением думал о том, как он, такой тихий, смог пронести через годы эту странную, неоспоримо крепкую дружбу. На их фоне он, конечно, проигрывал, но факт их связи был прочнее любых сравнений. Пока его мысли неспешно текли, рабочий день подошёл к концу. Франц набрал номер, коротко поговорил с мамой, пообещав быть осторожным, и, выключив свет, запер дверь библиотеки. Вечерний воздух Лимура был прохладен и пах речной сыростью и далёким кофе. Он засунул руки в карманы и направился в бар, где уже мерцали огни, звучала музыка и назревал отличный вечер.

***

Войдя в бар, Франц сразу уловил знакомый гул голосов, смех и ленивые переливы джаза из колонок. Его взгляд скользнул по залу и быстро нашёл друзей. Юго сидел за столиком у стены, уткнувшись в телефон, и на его губах играла лёгкая, заговорщицкая улыбка. Луи же, как планета вокруг своего солнца, кружил около Таи — девушки с острым взглядом и короткой медной стрижкой. Она нравилась ему давно, и каждая его попытка заслужить её внимание неизменно проваливалась. Но Луи не унывал: его упрямство было сродни детской вере в чудо: однажды она обязательно «сдастся». — Привет, Юго. Чему ты там улыбаешься? — Франц подошёл, слегка коснувшись его плеча. Юго вздрогнул, будто пойманный на чём-то сокровенном, и поспешно убрал телефон в карман. — О! Франц, привет. Уже ничему. Я весь внимание, — он широко улыбнулся, жестом приглашая сесть. — Выпьешь? — Да, пожалуй, вина выпью. — Тогда пойдём за стол. Его уже накрыли. Они вдвоём направились вглубь зала, кивая и махая рукой уже собравшимся друзьям. За большим деревянным столом царила тёплая, хаотичная атмосфера: звенели бокалы, переплетались шутки. Через минуту к ним присоединились Тая и, конечно, неотступный Луи. — Тая, садись со мной, — взмолился он, глядя на неё преувеличенно-трогательным взглядом. Девушка лишь улыбнулась, покачивая головой, и махнула рукой. — Нет, я пойду к девчонкам. Вон уже и Матильда пришла. Она развернулась и плавной, уверенной походкой двинулась ко входу. И правда, на пороге появилась Матильда — высокая, с волосами, спадающими тёмным водопадом на плечи. И рядом с ней — он. Парень по имени Гил. Новенький. Гила привёл Джон, с которым они работали в одном IT-отделе. Гил приехал в Лимур из Марселя всего около месяца назад, переведённый в местный филиал. Он, как и Джон, был программистом, но более опытным и продвинутым; сейчас они вместе вели сложный проект. Парни быстро нашли общий язык, и Джон, как старый завсегдатай местных тусовок, пригласил новичка на одну из их регулярных вечеринок. Гил с первого же вечера произвёл фурор. Он был высок, строен, с шоколадными волосами, которые он небрежно откидывал со лба, и пронзительными зелёными глазами. От него исходила плотная, почти физическая аура — смесь мужской уверенности, лёгкой дерзости и того самого, не поддающегося определению магнетизма, который заставляет взгляд задерживаться. Женская половина компании единогласно «ахала». Но достался он, конечно же и почти сразу, Матильде. Они не афишировали отношения, но по общему молчаливому согласию считалось, что между ними уже давно и регулярно возникает нечто большее, чем просто разговоры. Франц, сидя за столом, непроизвольно задержал взгляд на фигуре Гила. Что-то внутри ёкнуло от восторга и от какого-то смутного предчувствия. Какого именно, он не понимал. Как будто в тихий, размеренный пруд его жизни только что упал камень. Луи, с его вечной охотой на всё смешное и неловкое, заметил, как замер взгляд Франца. Он наклонился к нему так близко, что в ухе зазвенело от его шёпота. — Так вот кто тебя возбуждает? — прошипел Луи, едва сдерживая довольную усмешку. — Тебе нравится Гил? Эй, Юго! Нашему Францу нравится Гил! — Да ладно, — отозвался Юго, отрываясь от экрана телефона. Он тоже придвинулся, и его красивое лицо озарила игривая, чуть хитрая улыбка. — Так вот почему у тебя до сих пор нет девушки. Тебе нравятся парни? — Он хлопнул Франца по плечу, дружески, но с налётом провокации. — Ну, ты не тушуйся. Сейчас это вполне нормально. — Не говорите ерунды, — прошептал Франц, чувствуя, как жар стыда поднимается от шеи к щекам. Его пальцы непроизвольно сжали край стола. — Я… я смотрел на Матильду. — А-а, ну понятно, — почти хором протянули друзья, обменявшись взглядами, полными преувеличенного понимания. Они отступили, оставив его в одиночестве со своим смущением. Но Франц действительно смотрел на Гила. Он наблюдал, как тот небрежно и уверенно обвивает рукой талию Матильды, как целует её то в щёку, то в чувствительную кожу шеи, заставляя её смеяться тихим, счастливым смехом. Они были красивой, отлаженной парой — два ярких, самодостаточных светила, вращающихся в идеальном гравитационном танце. И вдруг по всему телу Франца пробежала волна — не просто жара, а чего-то вязкого, тревожного и щекочущего. Она прокатилась от затылка до кончиков пальцев, оставив после себя лёгкую дрожь в коленях. Он замер, пытаясь понять: что именно её вызвало? Сексуальная, почти вызывающая уверенность Матильды? Или эта подавляющая, грубоватая красота Гила, его лёгкость, с которой он владел пространством и вниманием? Разум не успел дать ответ. Франц потянулся к бутылке, налил себе бокал вина до краёв и, не глядя, залпом выпил его. Горьковато-сладкая прохлада не принесла облегчения, а лишь подчеркнула внутренний жар.

***

Через пару часов воздух в баре стал плотным от смеха, музыки и выпитого. Даже протанцевали немного, и, как водится, после этого Тая предложила сыграть в «бутылочку» на правду или действие. Собрались в круг на полу, отодвинув стулья. Атмосфера была раскалённой, игривой и чуть опасной — игра такая. Когда тонкое горлышко, сделав несколько медленных кругов, наконец указало на Франца, в круге пронёсся одобрительный гул. Тая, сидевшая напротив, прищурила свои голубые глаза и одарила его лукавой улыбкой. — Ну что, малыш, правда или действие? — выдохнула она, подпирая подбородок ладонью. — Правда, — выпалил Франц почти мгновенно, желая лишь одного — поскорее остаться в тени, за стеной слов. — Как-то ты уж очень быстро выбрал правду, — покачала головой Тая, и в её взгляде промелькнула искра азарта. Она медленно подняла палец и выставила его перед самым носом Франца, будто физически отсекая путь к отступлению. — Нет. Я выбираю для тебя действие. Так интереснее. Сердце Франца дрогнуло и забилось где-то в горле. Он почувствовал, как холодеют кончики пальцев. — Итак, Франц, — голос Таи прозвучал чётко и празднично, на радость собравшейся публике, — тебе нужно будет поцеловаться. А вот с кем… мы сейчас узнаем. Франц замер. Весь его мир уплотнился до вибрации пола под коленями и насмешливо-ожидающих взглядов, впившихся в него. Он не был готов. Совсем. Целоваться с кем-либо — даже с Матильдой — казалось ему невозможным, нарушением какого-то внутреннего, невидимого барьера. Тем более с Матильдой — это было бы слишком откровенно, слишком болезненно. Он сжался в комок ожидания, глаза неотрывно следили за бутылкой, которую Тая, с притворной серьёзностью на лице, раскрутила с такой силой, что та зашипела по полу. В комнате воцарилась напряжённая, почти звенящая тишина. Все затаили дыхание, наблюдая за «стеклянной стрелкой». Бутылка замедлялась, делала последний, неуверенный круг… и наконец замерла. Её горлышко, чёткое и неумолимое, указывало прямо на… Гила. Поделать ничего было нельзя. Правила игры нарушать было нельзя, и они действовали одинаково для всех. Гил и Франц медленно поднялись с пола и сделали несколько шагов навстречу друг другу, в центр круга, который вдруг стал похож на арену. Франц впервые встретился с Гилом взглядом напрямую, без прикрытия толпы и полумрака. Подойдя ближе, он оказался настолько близко, что смог разглядеть мельчайшие детали: тёмную родинку на ключице, открытой из-за глубоко расстёгнутой рубашки, тонкую цепочку, лежавшую на груди. И запах… не парфюма, а чего-то более глубокого — тёплой кожи, дорогого мыла, лёгкого намёка на дым и чего-то ещё. Запах настоящего, уверенного в себе мужчины. Он ударил в сознание Франца резко и остро, отчего у того на мгновение потемнело в глазах, и тело качнулось вперёд, будто от толчка. Гил же смотрел на него с отстранённым, почти аналитическим интересом. Этот молчаливый, невысокий и хрупкий паренёк с пухлыми, как у девчонки, губами не входил в круг его внимания. Если бы не эта дурацкая игра, он вряд ли вообще заметил его существование. Но сейчас… сейчас он видел глаза Франца — глубокого, тёмно-орехового оттенка, широко распахнутые и полные такого чистого, беззащитного ужаса, что в них было почти стыдно смотреть. — Только вы целуйтесь по-настоящему! Чтобы прямо завело нас всех! — раздался из толпы чей-то подзадоривающий голос, подхваченный смешком. — Всё нормально, — спокойно, почти лениво бросил Гил в сторону шумящих друзей, не отрывая взгляда от бледного лица перед собой. Он привычным для него движением обхватил Франца за талию, ощутив под ладонью тонкую, почти хрупкую структуру тела сквозь ткань рубашки. Наклонил голову… и в этот миг его сознание чётко зафиксировало деталь: всё тело Франца отдавало мелкой, частой дрожью, будто натянутая струна. И от этого осознания по спине Гила неожиданно пробежала волна жара — резкая, смущающая. Он никогда раньше не целовал парня. Их губы встретились. Для Гила мир на мгновение сократился до одной точки соприкосновения. Губы Франца оказались неожиданно тёплыми, мягкими и непохожими на всё, что он знал. Они не давили в ответ, не играли — они просто были, бархатные и слегка влажные, отдавая слабым привкусом вина и чего-то неуловимого, сладкого. И это… это задело. Где-то глубоко внизу живота дрогнула и напряглась тугая пружина, послав по жилам короткий, жгучий разряд. Возбуждение накрыло его не как волна, а как внезапная жара изнутри — смутная, незнакомая и потому вдвойне тревожная. Он почувствовал, как его собственное дыхание стало глубже, а пальцы на талии Франца непроизвольно сжались сильнее, будто тело действовало вопреки разуму, не желая отпускать это странное, хрупкое тепло. Для Франца поцелуй стал взрывом чувств, на которые он был не готов. Губы Гила были твёрдыми, напористыми, чуть грубоватыми от постоянной уверенности в своём праве брать. Они не спрашивали — они владели. И этот захват, эта почти агрессивная нежность жутко, до головокружения, понравилась. Всё его тело пронзило лёгкое, щекочущее покалывание, будто каждая клетка проснулась от долгого сна. А затем на смену ему пришла волна густого, томного жара, разлившаяся от груди к щекам и ниже, к животу. Он забыл, где находится, забыл про наблюдающие глаза — осталось только это смешение страха, стыда и ослепительного, запретного наслаждения, от которого кружилась голова и подкашивались ноги. Их поцелуй длился всего несколько секунд, но для каждого из них время растянулось, вместив целую вселенную новых, обжигающих открытий.

***

Когда они отстранились друг от друга, в воздухе на секунду повисла звенящая тишина. И тут же её разорвал взрыв — громкие, неистовые аплодисменты, смех, свист и поток колких, подстёгивающих возгласов. — Ну вот, наконец-то! — крикнул кто-то. — Да вы прямо как настоящая пара! — подхватил другой. Круг друзей гудел, как растревоженный улей, провожая растерянного Франца и медленно отходящего Гила. Франц, с пылающими щеками и губами, всё ещё хранившими чужое тепло, почти бегом вернулся на своё место. Тут же его с двух сторон обступили друзья. Тяжёлые, дружеские руки легли ему на плечи — Юго слева, Луи справа, пригвоздив к месту. — Ну как, Франц? — Луи наклонился к его уху, и в его голосе звенела неподдельная, весёлая похабность. — Как оно — целоваться с таким мачо, как Гил? Ты уже хочешь его? Он засмеялся, коротко и громко, и его рука резво потянулась вниз, к паху друга, в явной попытке проверить «реакцию». Но Франц, вздрогнув, успел перехватить его запястье в воздухе, сжал с неожиданной силой и резко оттолкнул. — Луи, если не хочешь, чтобы я тебе врезал, отстань от меня, — его голос прозвучал низко, с непривычной для него хрипотцой и металлом. Он посмотрел прямо в глаза Луи и добавил, уже спокойнее, но с язвицей: — А насчёт Гила… иди и попроси его, чтобы тебя поцеловал. И сразу всё узнаешь. Луи отшатнулся, театрально подняв руки в знак капитуляции, но ухмылка с его лица не сошла. — Э-э, нет, спасибо, мне такого счастья не нужно, — фыркнул он. — Счастливчик у нас только ты. Ну, давай выпьем за это! Он поднял свой бокал, и Юго, всё время молча наблюдавший за этой сценой с лёгкой усмешкой, чокнулся с ним. Франц машинально последовал их примеру. Лёд в бокалах звенел, но внутри у него всё ещё горело. — Вы так… натурально целовались, — голос Матильды, сладкий и чуть насмешливый, прозвучал прямо у его плеча. Она обвила руку вокруг его талии, прижавшись к его груди. — Я прямо заревновала. — Напрасно, — парировал Гил, мгновенно надевая маску лёгкой, самоуверенной небрежности. Он звонко, с преувеличенной страстью поцеловал её в шею, прямо под ухом, заставив её вздрогнуть. — Я исключительно по девушкам. И не по простым, — добавил он, и его губы скользнули к её щеке. — В моём вкусе только такие, как ты. Он наклонился ещё ближе, и его губы коснулись раковины её уха, а зубы легонько, игриво зажали мочку. — Может, уедем? — прошептал он томно, нарочито хриплым голосом. — Я хочу тебя прямо сейчас. Ты меня завела. — Я ли тебя завела? — всё ещё смеясь, проворковала Матильда. Её пальцы скользнули под расстёгнутую рубашку, нашли твёрдый, напряжённый сосок на его груди и нежно, знающе покрутили его подушечкой большого пальца. — О-о… не делай так, — закатил глаза Гил, и его тело само по себе выгнулось ей навстречу, предательски отзываясь на прикосновение. — Иначе я уложу тебя прямо тут. Всё! Мы уезжаем. Игра уже закончилась. После их с Францем поцелуя общее настроение как-то быстро сникло — всем стало казаться, что ничего интереснее уже не случится. Компания разбрелась: кто-то потянулся к барной стойке, кто-то вернулся к танцполу. А Гил, прижимая к себе Матильду, всё настойчивее уговаривал её уехать. Внизу живота всё жарило и кололо тупым, настойчивым сигналом тревоги. Он сам был ошеломлён реакцией собственного тела. Он никак не мог — и что важнее, отчаянно не хотел — признавать тот факт, что именно этот секундный, вымученный поцелуй вызвал в нём такой немой, животный отклик. И ему срочно, до потери пульса, нужно было доказательство обратного. Физическое, однозначное, женское. Ещё чуть-чуть пококетничав для виду, Матильда наконец сдалась. Через десять минут они уже покидали бар. И Гил не позволил себе даже мельком, краем глаза, посмотреть в сторону того столика, где сидел Франц. Он слишком старательно, почти с показным рвением, делал вид, что этот тихий, кудрявый паренёк для него уже не существует. Вскоре бар опустел. Последние огни погасли за спинами уходящих друзей, даже Юго бесшумно растворился в ночи, не сказав ни слова на прощание. За столиком в углу остались только двое: Луи и Франц, допивающие остатки вина из почти пустой бутылки. Оба уже перешагнули грань между весёлым подпитием и настоящей, тяжёлой пьяностью. — Франц, ну скажи мне честно, как другу, — Луи обнял его за плечи, и его дыхание пахло алкоголем и фамильярностью. — Как тебе было, когда Гил тебя целовал? Со стороны это было… прекрасно. Мне даже показалось, что ты кайфанул. Франц откинулся на спинку стула, позволив пьяной тяжести вести себя. Внутри всё было мутно и тепло. — Ну… я бы не сказал, что это было противно, — начал он медленно, отыскивая слова в вязком потоке мыслей. Он вспомнил тот жар, губы, запах. — Это было… да… скорее, мне понравилось, чем нет. — Круто, чувак! — Луи хлопнул его по спине с такой силой, что Франц едва не кашлянул. — Так может, повторишь? — Иди на… Луи, — Франц отстранился, отмахнувшись от него слабой рукой. — Не мели чушь. Ты спросил — я ответил. И постарался быть честным. Он был нечестен. Не до конца. Он не сказал, что хотел бы повторить. И не просто повторить — а с Гилом. Мысль, прозрачная и тревожная, всплыла в его пьяном сознании и тут же утонула в винных волнах. Он упёрся взглядом в пустой бокал, намеренно обрывая разговор, хотя Луи, вечный заводной мотор, уже открывал рот для новой порции подначек. Но в этот момент к их столику подошла Тая. Она стояла, слегка покачиваясь, и смотрела на Луи сверху вниз, хотя даже сидя он казался выше. — Луи, отвези меня домой. Я устала и хочу спать. Это было не предложение, а мягкий, но неоспоримый приказ. Луи вскочил, как ошпаренный, вся его бравада мгновенно испарилась, уступив место растерянной, преданной готовности. — Конечно, моя королева! Сейчас, пошли. Я вызову такси. Ещё через пять минут Франц остался в полной тишине. Шум барной жизни угас, оставив после себя только звон в ушах и тяжёлую, сладковатую пустоту в воздухе. В голове бродило вино, смешиваясь с обрывками мыслей, которые кружились вокруг одного образа — высокого, с шоколадными волосами и зелёными, насмешливыми глазами. Вокруг Гила.

***

В это время Гил уже привёз Матильду к себе. Квартира была небольшой, но довольно уютной для съёмного жилья, обставленным с той безликой аккуратностью, которая говорит о временности. Ещё в такси, едва дверь захлопнулась, Гил откинулся на сиденье, потянул Матильду к себе и, расстегнув собственную ширинку, засунул её руку внутрь. Потом, гладя её шелковистые волосы, без слов наклонил её голову к своему паху. Таксист в зеркало видел всё, чем занималась парочка на заднем сиденье, но был привычен к подобному. Он лишь молча отвёрнул зеркало, чтобы происходящее не отвлекало его от дороги. Матильда всё поняла без слов. Она освободила его член и, обхватив губами, принялась скользить по уже напряжённой, возбуждённой плоти. Гил закрыл глаза, откинул голову на подголовник, пытаясь утонуть в ощущениях, расслабиться, изгнать всё лишнее. Но жар в крови не утихал, а удовольствие оставалось плоским, поверхностным. Её действия были умелыми — ещё вчера этого хватило бы для скорой разрядки. Но сейчас… сейчас его сознание вдруг с обжигающей чёткостью нарисовало его член в других губах. Пухлых. Бархатных на ощупь. Губах того самого кудрявого парня, чьё имя он узнал только сегодня. «Чёрт», — мысленно выругался он, резко убирая голову Матильды. Списал  на алкоголь, но раздражение уже накрыло с головой, густое и едкое. Едва переступив порог квартиры, Гил, почти не включая свет, стал срывать с Матильды одежду. Его поцелуи и прикосновения были не лаской, а скорее поглощением — жадным, грубым, лишённым прелюдии. Он облизывал её шею, кусал грудь, а она, воспринимая эту грубость за необузданную страсть, постанывала от смеси боли и возбуждения. Он поставил её на колени прямо на холодный пол прихожей и, не раздеваясь до конца, вошёл в неё резко, почти болезненно. Движения его были размашистыми, механическими, будто он выбивал что-то из собственного тела силой. Удовольствие получало его тело, но не он сам. Он не мог кончить, и трезвая, ясная мысль, пробившаяся сквозь алкогольный туман, уже кричала: дело не в выпивке. Дело было в воспоминании. В дурацком, секундном поцелуе. В глазах цвета тёмного мёда, полных беззащитного шока. Матильда, испытав подряд несколько сжатых, почти судорожных оргазмов, уже морщилась и тихо просила передышки. Гил вышел из неё, и чувство злости — на себя, на ситуацию, на весь мир — нахлынуло с новой силой. — Я сейчас вернусь, — бросил он глухо и, не глядя на неё, шагнул в ванную. Он скинул с себя одежду, встал под ледяные струи душа, пытаясь охладить эту внутреннюю дрожь. Закрыл глаза. Рука сама собой обхватила член, начав резкие, почти яростные движения. И в этот раз сопротивление было сломлено. Перед его внутренним взором, навязчиво и неотступно, возник он. Смутный образ: пухлые губы, кудри, хрупкие плечи. Вот он подходит ближе… их губы сливаются… его руки… Видение испарилось, не дойдя до кульминации. Гил даже в кошмаре не позволил бы себе додумать эту картину до конца. Но даже этого обрывочного, запретного намёка хватило. Волна наконец накрыла его, короткая, горькая и не приносящая облегчения. Он тяжело опёрся о мокрую плиту, затем со всей силы ударил кулаком по кафельной стене. Боль пронзила костяшки, но не перекрыла внутренний рёв. — Чёрт! Чёрт! Что за бред! Выйдя из ванной, он, всё ещё мокрый и холодный, набрал номер такси на телефоне и протянул его Матильде. — Тебя отвезут. Он не стал ничего объяснять. Он никогда и никому ничего не объяснял — это было ниже его достоинства, слабостью. Матильда, обиженная и сбитая с толку, увидела в его глазах ту самую дикую, немую злость, которая заставила её проглотить все вопросы. Она не стала спорить, не нагрубила — просто молча собралась и ушла. Завтра. Завтра она всё выяснит. А Гил остался стоять посреди тихой квартиры, в полной тишине, где эхом отдавался только стук его собственного сердца о рёбра — тяжёлый и беспокойный, как предвестник бури.