Я выбираю тебя

— Матильда, что я тебе скажу… ты сейчас упадёшь, — голос Таи в трубке прозвучал слишком звонко для раннего утра, полный сладкого предвкушения от новости. — Тая, потише, а то я сейчас оглохну, — Матильда прижала телефон к уху. — От чего я должна упасть? Ты наконец ответила взаимностью Луи? Или у вас уже случился… неожиданный секс? — О, нет! Ты же знаешь, что Луи не в моём вкусе, — фыркнула Тая. — Да, он хороший друг и красиво ухаживает, но… Я хочу рассказать тебе о Франце. — А с ним что? Самый безобидный парень в нашей компании. Что он натворил такого, что ты звонишь мне в девять утра? — Франц… по мальчикам. В трубке повисло молчание. Матильда медленно опустилась на стул у туалетного столика. Она не могла в это поверить. — Ты говоришь ерунду, — наконец выдавила она. — Если это из-за вчерашнего поцелуя с Гилом, так это же ты всё придумала и фактически заставила их поцеловаться. — Мне сказал Луи. По большому секрету. Вчера, когда провожал меня домой, — голос Таи понизился до конфиденциального шёпота, но в нём всё ещё звенела насмешка. — Ему нравится Гил. И он вчера получил огромное удовольствие от их поцелуя. Так что ты смотри, уведёт у тебя Гила. Матильда замерла. В голове пронеслись обрывки вчерашнего вечера и странное поведение Гила. — Говорю тебе — ты ошибаешься, а Луи с пьяну мог и что-то напутать, — сказала она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Да ничего он не напутал, — обиженно парировала Тая. — Франц ему сам в этом признался. Ну, в общем, я тебе сказала, а ты думай сама. Всё. Мне пора бежать на работу. Пока. — Ну, пока… — машинально ответила Матильда. Она положила трубку, и тишина в комнате стала вдруг густой и тяжёлой. Отражение в зеркале смотрело на неё широкими, задумчивыми глазами. «По мальчикам… Получил удовольствие… Уведёт Гила…» Каждая фраза, как игла, вонзалась в воспоминание о вчерашнем вечере, придавая ему новый, тревожный смысл. Она резко встряхнула головой, как бы отгоняя навязчивые мысли, и принялась собираться на работу. Но лёгкая, колючая рябь сомнения уже пустилась вплавь по спокойной до этого поверхности её уверенности. Матильда решила, что вечером обязательно поговорит с Францем. Заедет к нему в библиотеку, выслушает, а уже после этого разговора решит, что сказать Гилу. Вся эта ситуация однозначно не нравилась ей, рождая внутри неприятное, липкое беспокойство. «Франц точно был не по мальчикам», — с прочной, почти материнской уверенностью думала она. Франц ещё со школы был влюблён в неё, и Матильда знала это совершенно точно. Она помнила его тихий, преданный взгляд, который всегда следовал за ней в школьных коридорах. И если бы Франц был крупнее, выше, увереннее в себе — она, скорее всего, давно бы ответила ему взаимностью. В нём была какая-то трогательная, искренняя нежность, которой так не хватало другим. Но жизнь распорядилась иначе. Франц был для неё хорошим парнем и не более.

***

Поговорить с Францем в тот день Матильде так и не удалось. Её планы перечеркнул Гил, приехавший за ней прямо к выходу с работы на своей арендованной блестящей машине. — Куда поедем ужинать? — звонко спросил он, чмокнув её в щеку с такой показной лёгкостью, будто вчерашней ночи не было вовсе. После вчерашнего Гил «успокоился». Вернее, протрезвел и, тщательно проанализировав своё состояние, пришёл к удобному выводу: всё это — алкогольный бред и шок от нелепой ситуации. На трезвую голову он был убеждён, что никогда бы не стал целовать парня по своей воле. Сегодня на работе даже подколки Джона, добродушные и незлые, лишь вызывали у него снисходительную усмешку. Он попросил друга больше не вспоминать об этом и твёрдо решил для себя: никаких игр в «бутылочку» и прочей ерунды. Матильда от ужина отказалась, предложив вместо этого кино. Гил согласился, но его согласие было каким-то механическим. По дороге она внимательно, почти изучающе смотрела на его профиль, а потом не выдержала: — Гил, что с тобой вчера произошло? Ты был таким раздражённым и странным. И… грубым. — Детка, прости, — он отмахнулся, не отрывая глаз от дороги. — Я перепил, да ещё этот дебильный поцелуй с тем парнем. Всё это выбило меня из колеи. — Он наклонился к ней и, натянуто улыбаясь, поцеловал в губы. — Я надеюсь, что и этот парень, как его там… Франц? — Получив кивок, продолжил: — Да, Франц. Он так же, как и я, уже всё забыл. И, детка, предупреди свою подружку, что я больше в такие игры не играю. Я же не пи…р, да и Франц, скорее всего, тоже не из этих. Матильда слушала и почему-то не верила. Говорил он гладко, но, произнося это, Гил не смотрел на неё. Да, он был за рулём, но обычно он хоть краем глаза бросал на неё взгляд, обменивался улыбкой. Сейчас же он упорно смотрел вперёд, а его улыбка казалась нарисованной, слишком широкой и пустой. Она повернулась к нему боком, упёрлась локтем в сиденье и, положив голову на руку, выпалила: — Мне звонила Тая. Она сказала, что Франц… оказывается, как раз из таких. Ему понравился поцелуй с тобой. Он сам в этом признался Луи. Гил резко, до скрежета, вдавил педаль тормоза. Машина дёрнулась и встала у обочины. — Что ты сказала? — его голос стал низким и опасным. — Он пи…р? Ты что, обалдела? Почему меня не предупредили? Я бы даже близко к нему не подошёл! Я их презираю. На его лице, искажённом внезапной, неприкрытой яростью, не осталось и следа от прежней фальшивой улыбки. Каждая черта кричала об отвращении и гневе. — Вот чёрт! Во что меня втянула твоя подруга?! — выдохнул он, ударив ладонью по рулю. — Прости. Всё. Настроение испортилось. Никуда не хочу. Отвезу тебя домой. Матильда, увидев эту бурную, почти истеричную реакцию, сама передумала куда-либо идти. Эта новость выматывала её весь день, а сейчас она просто чувствовала себя морально выжатой. Она молча кивнула. Гил отвёз её до дома почти в полном молчании, бросив на прощание короткое «До завтра». А сам, вместо того чтобы ехать к себе, резко развернулся и направился в центр города. К библиотеке. Туда, где, как он сегодня мимоходом узнал у Джона, работал Франц. Он запомнил это место. И сейчас его вела туда только одна сила — слепая, неистовая ярость, требовавшая немедленной разрядки.

***

Подъехав к библиотеке, Гил встал на парковке неподалёку от входа, заглушил мотор и закурил, не сводя глаз с тяжёлых дубовых дверей. Дым стелился в прохладном вечернем воздухе, а внутри у него всё кипело, как в котле. Через некоторое время дверь открылась, и вышел Франц. Он запер её на ключ, поправил рюкзак на плече и, засунув руки в карманы, неспешно пошёл вдоль улицы, свернув через минуту в арку, ведущую в лабиринт тихих, плохо освещённых дворов. Гил выбросил окурок, резко ступил на асфальт и пошёл следом. Его шаги были тяжёлыми, чёткими, эхо отдавалось от стен. Когда они оказались в глухом переходе под следующей аркой, где свет уличного фонаря едва пробивался сквозь грязное стекло, Гил нагнал его. Он не сказал ни слова. Он резко схватил Франца за руку выше локтя, с такой силой, что тот вскрикнул от неожиданности и боли, и, развернув, прижал спиной к холодной, шершавой кирпичной стене. Франц вздрогнул всем телом, глаза расширились от шока. Увидеть здесь Гила было последним, чего он мог ожидать. Гил вцепился пальцами в края его куртки, под самой шеей, и грубо встряхнул, так что голова Франца откинулась и стукнулась о кирпич. — Так ты пи…р? — прошипел Гил, и его голос был низким, хриплым от сдавленной ярости. Его лицо находилось в сантиметрах от бледного, испуганного лица Франца. — Какого хрена? Теперь из-за тебя и меня будут считать таким же! Он снова тряхнул его, будто пытаясь вытрясти ответ. — Запомни! Никогда ко мне не приближайся! Я ненавижу таких, как ты! — Каждое слово било, как пощёчина. — Ты чего там себе возомнил? И в смысле тебе понравилось со мной целоваться? Ещё и болтаешь об этом! В глазах Гила бушевала настоящая буря — ярость, отвращение, но глубже, под этим пламенем, мерцал иной, дикий, не признаваемый им самим страх. Он нависал над Францем, заполняя собой всё пространство, весь воздух. Франц ошалело молчал, его тело обмякло, превратившись в беспомощную тряпичную куклу в этих огромных, сжимающих его ручищах. Его разум отказывался понимать, что происходит. Он лишь хлопал длинными, тёмными ресницами, не в силах оторвать взгляд от искажённого гневом лица Гила. Ему нечего было сказать. Но в его панике мелькнуло воспоминание: вчерашний вечер, пьяный Луи, вопрос… его собственный, смущённый ответ. Но как? Как, чёрт возьми, об этом узнал Гил? Логика рассыпалась, оставался только животный ужас и ледяной холод стены, просачивающийся сквозь тонкую ткань куртки. — Так тебе, значит, нравятся парни? — голос Гила стал чуть тише, но в нём зазвучала другая, более опасная нота — не чистая ярость, а ядовитое любопытство. Он всё ещё не отпускал куртку Франца, держа его в полушаге от себя. — И много у тебя их было? Потом он взглянул в глаза Франца — широко раскрытые, тёмные, полные немого ужаса — и, уже тише, но с ледяной, пронизывающей издевкой, продолжил: — Ты, наверное, не только целуешься? Что ты ещё делаешь этими губами? А? Отвечай! — Я… я… не… — Франц выдавил из себя, но голос сорвался в шёпот. Разум отказывался складывать слова в ответы, тело цепенело. Гил медленно, почти вдумчиво, поднёс руку и коснулся подушечкой большого пальца его нижней губы, провёл по ней, ощущая её мягкость и влажность. — Что ты делаешь ещё этими губами? — повторил он вопрос, но теперь это был уже не только вопрос. Его собственный голос зазвучал хриплее. Внутри что-то ёкнуло, перевернулось. Он отчётливо представил то, о чём только что спрашивал. Вчерашнее видение, тёмное и запретное, накрыло его с головой, послав по жилам короткий, жгучий разряд. Возбуждение, острое и нежеланное, впилось в него когтями. Франц молчал, но его тело предательски отреагировало: он инстинктивно, нервно облизнул губы, и его язык на миг коснулся шершавой кожи пальца Гила. Прикосновение было одновременно грубым и обжигающе жарким. Гил с размаху ударил ладонью по стене рядом с головой Франца, и кирпичная пыль посыпалась сверху. А потом, к полному ошеломлению Франца, резко рванулся вперёд, накрыв его рот своим в поцелуе, который не имел ничего общего с вчерашней игрой. Это был захват. Он протолкнул язык в его рот, глубоко и властно, а руками стал мять, щупать, теребить его тело — через куртку, через рубашку, — и в этих прикосновениях была не только грубость, но и какая-то отчаянная, яростная страсть. Он целовал его долго, отрываясь лишь на секунду, чтобы сделать хриплый вдох и выдохнуть слова прямо в его распаренные губы: — Вот так ты их целуешь? Этих парней? Любишь, когда тебя лапают? — Его дыхание было горячим и прерывистым. — Не придумывай себе ничего. Я оказываю тебе услугу. И не вздумай никому об этом говорить. Иначе я размажу тебя по этой стене. Говоря это, Гил одной рукой грубо обхватил его за ягодицу, сжимая её в ладони, а другую опустил вниз, к паху, и через ткань брюк нащупал твёрдое, недвусмысленное возбуждение Франца. — О-о! — в его голосе прозвучала победная, злая усмешка. — У тебя уже встал? Прекрасно. Это самое лучшее доказательство. И самый честный ответ на все мои вопросы. Он, конечно, умолчал о том, что его собственный член стал каменным и упирался в бедро Франца, и тот, конечно, не мог этого не чувствовать. Но Франц был слишком напуган, слишком парализован этим насилием, приправленным диким, извращённым желанием, чтобы что-либо сказать. Гил облизал его распухшие, покрасневшие губы, словно пробуя их на вкус, потом снова провёл по ним пальцем, уже мокрым от слюны, и снова погрузился в его рот — последним, долгим, почти удушающим поцелуем. — Ладно. Живи пока, — выдохнул он, отрываясь. Его голос дрожал от напряжения. — Обходи меня стороной. И держи рот на замке. Он резко разжал руки, оттолкнув Франца от себя. Тот едва удержался на ногах, прислонившись к стене. Гил, не оглядываясь, быстрым, сбивчивым шагом зашагал прочь, к машине, оставляя Франца одного в холодных сумерках перехода — с разодранными губами, дрожью в коленях и огненным кольцом стыда, страха и непонятного, запретного возбуждения, стягивающим горло.

***

Гил ввалился в машину, захлопнул дверь, и в наступившей давящей тишине гулко застучало его сердце. Он машинально опустил руку к паху, пытаясь заглушить тупое, навязчивое возбуждение, которое жгло его изнутри, как постыдная лихорадка. Пальцы впились в ткань брюк. Бесполезно. — Б…дь! — вырвалось у него хрипло, и он со всей силы ударил ладонями по рулю, так что пластик затрещал. — Что со мной не так?! Вопрос повис в воздухе, и ответ пришёл мгновенно, обжигающе ясный. Какого хрена я так возбудился? И я… я что, приревновал? Мысль ударила, как обухом. К этому… к этому Францу? К его признанию, что ему понравился их поцелуй? Гил с отвращением представил, как тот мог бы рассказывать это кому-то ещё, смущённо улыбаясь… — Придурок, — прошипел он сам себе, но в этом уже не было злости. Был ужас. — Этот пи…р… он сводит меня с ума. И тогда самая страшная, голая правда, которую он уже не мог отрицать, вырвалась наружу, выдавленная из самой глубины: — Хочу. Хочу его. Он замер, слушая эхо этих слов в собственной голове. Они звучали чужо, безумно, нелепо. — Но как? — его голос сорвался на шёпот. Он опустил голову на руки, всё ещё сжимающие руль. — Как такое возможно? И в этот миг, в этой тишине, залитой тусклым светом уличного фонаря, он осознал. Ясно и бесповоротно. Его жизнь уже не будет прежней. Это было невозможно. Потому что Гил был устроен определённо: если он чего-то хочет — он это берёт. Он не боялся, не сомневался, не рефлексировал. Опыта, ловкости, уверенности в таком сексе — у него было предостаточно. Только всё это касалось девушек. А с парнем… С парнем он даже в страшном сне ещё пару дней назад не мог такого допустить. А сейчас… Сейчас его рвало изнутри. Это запретное, чудовищное желание было сильнее всех его прежних желаний, вместе взятых. Оно ломало все его правила, всю его выстроенную личность, весь его мир. И отрицать это было уже не просто трудно. Это было бесполезно. Он сидел, пригвождённый к сиденью этой новой, ужасающей правдой о самом себе, и понимал, что пути назад нет.

***

Франц всё ещё стоял под холодной аркой, прислонившись к шершавой стене. Он ловил ртом воздух, пытаясь перевести дух после случившегося. В груди колотилось сердце, губы горели, а в голове стоял гул. В этот момент в кармане зазвонил телефон, пронзительный звук заставил его вздрогнуть. На экране — Луи. — Луи, — голос Франца, только что немой от ужаса, прорезался резко и хрипло. Он не дал другу вымолвить и слова. — Это ты всем растрепал обо мне? Теперь все считают меня геем? В трубке повисло тяжёлое, виноватое молчание. Луи соображал, как выкрутиться. Вчера он, желая произвести впечатление на Таю, расположить её к себе, по великому секрету выболтал всё, что услышал от Франца. Он просто не учёл одного: Тая оказалась куда болтливее, чем он предполагал. Стыд сжигал его изнутри, но пена была уже спущена. — Франц, прости… — наконец выдавил он. — Я был пьян и глуп. Ты же знаешь, как я мечтаю о Тае… Но она оказалась болтушкой. Она растрепала о тебе всем. Я, собственно, и звоню, чтобы предупредить тебя! — Как «всем»? — Франц медленно сполз по стене, опускаясь на корточки. Голова была тяжёлой, как чугунный шар. — Я не понял… — Ну так… — голос Луи стал жалобно-заискивающим. — Все уже в курсе, что ты… кайфанул от Гила. Но ты не переживай! Поболтают и перестанут. Мы же не поссоримся из-за этого? На Франца вдруг накатила волна усталости такой силы, что у него потемнело в глазах. Всё: унижение от Гила, предательство друга, его личная тайна, превращённая в сплетню для ухаживаний… Всё это слилось в один сплошной, горький ком в горле. — Да пошёл ты… — прошептал он почти беззвучно, но с такой ледяной, окончательной интонацией, что даже Луи на другом конце провода замер. — Какой ты мне теперь друг? Он не стал ждать ответа. Просто нажал кнопку «Отбой», оборвав связь. Тишина после звонка показалась ещё более гулкой, чем до него. Он остался сидеть на холодном бетоне в одиночестве, с разбитыми губами, преданный лучшим другом и с секретом, который теперь знал весь его мир.

***

Следующие два дня прошли для Франца относительно спокойно, почти призрачно. Его никто не беспокоил и не звонил. Даже Юго, узнавший от Таи всю историю, ограничился одним коротким сообщением: «Держись, старик. Увидимся. Я с тобой». Франц ответил так же скупо: «Спасибо». В этой лаконичности была вся их мужская, не требующая лишних слов, поддержка. Он всё ещё с содроганием вспоминал случившееся в переулке: хватку, боль, унижение. Но острые, режущие негативные эмоции понемногу отступали, уступая место чему-то более сложному и назойливому. Он всё чаще возвращался мысленно не к агрессии, а к самому поцелую. К телу Гила, подавляющему своей силой. К его рукам, которые могли так больно сжимать, но в этих же воспоминаниях теперь ощущались иначе — как вместилище нерастраченной мощи. Сначала Франц злился на эти мысли. Осыпал проклятиями себя, Луи и, конечно, Гила. Но ко второму вечеру, когда до конца рабочего дня оставалось минут пятнадцать, его разум, уставший от внутренней войны, вдруг свернул в неожиданную сторону. Он задумался. А как бы всё выглядело, если бы Гил вёл себя по-другому? Если бы он был… нежным? Или хотя бы просто не злым? Франц с удивлением обнаружил, что, скорее всего, сдался бы ему. Идея не испугала, а, наоборот, пробудила щемящее, тёплое любопытство. Конечно, у него никогда не было отношений с мужчиной. С девушкой — был один-единственный, неловкий и постыдный опыт. Он вёл себя робко, всё закончилось так быстро, что он даже не успел ничего понять. Потом были глупые извинения и побег из чужой квартиры. После этого он с ней больше не виделся и окончательно ушёл в себя, решив, что, видимо, создан для одиночества. Хорошо ещё, что та девушка оказалась не болтливой, и об этом инциденте никто не узнал. Но вот с Гилом… С Гилом он испытал то самое живое, неукротимое возбуждение, которое не смогли убить ни боль, ни страх. И сейчас, сидя в тишине библиотеки, он позволил себе представить: тот же самый переход, тот же самый поцелуй… но только нежный. Ласковый. Рука не впивается в куртку, а мягко касается щеки. Губы не давят, а исследуют. Его тело мгновенно, предательски отреагировало на эту мысленную картину. Щёки Франца залились густым румянцем, и он инстинктивно провёл ладонью по паху, пытаясь унять внезапную, настойчивую тяжесть. Самоудовлетворением он никогда не занимался, а уж тем более не стал бы начинать здесь, на работе. С облегчением он увидел, что рабочий день наконец-то подошёл к концу. Надев куртку, он застегнул её на все пуговицы — аккуратно, до самого низа, чтобы ни один прохожий случайно не заметил его постыдного, чётко очерченного стояка. Закрыв библиотеку на ключ, он вышел на улицу и пошёл привычной дорогой домой, чувствуя, как с каждым шагом холодный вечерний воздух смешивается с жаром, бьющим изнутри.

***

Как только он свернул во дворы и оказался в тени знакомой арки, его внезапно обхватили чьи-то сильные руки, резко прижали к холодной стене, а рот накрыли жарким, требовательным поцелуем. Те же руки немедленно начали исследовать и мять его тело — через куртку, под ней, жадно и без церемоний. Жаркие пальцы проникли прямо в брюки, виртуозно и быстро расстегнув их, и обхватили его и без того напряжённый, каменный член. И в тот же миг, сквозь этот влажный, удушающий поцелуй, раздался стальной, но уже до боли знакомый голос: — Ты так быстро реагируешь, — прошептал Гил прямо ему в губы, и в его голосе не было привычной злости, но было что-то другое — хриплое, восхищённое и унизительное одновременно. — До тебя невозможно дотронуться, как ты сразу начинаешь течь, как сучка. Это хорошо. Значит, ты готов к следующему. Его слова жгли, как раскалённое железо, но к собственному стыду, Франц почувствовал, как они распаляют его ещё больше. На мгновение правая рука Гила оставила его тело, и послышался резкий звук расстёгиваемой ширинки. Потом Гил мягко, но неумолимо надавил на его плечи, заставляя опуститься на колени на холодный, грязный бетон. — Давай, бери его. Покажи, на что ты способен. Франц снова испытал приступ ужаса. Но эта смесь страха и беспомощности действовала на него теперь совершенно иначе. Глубоко в подсознании, которое он боялся признать, он этого хотел. Понимая, что силы неравны, он опустился ниже и увидел перед собой достаточно большой, напряжённый член Гила. Сначала он лишь мягко, почти робко, коснулся его кончиком губ. Гил запустил руку в его кудри, сжал их в кулак, не причиняя боли, но и не оставляя выбора, и начал бормотать, запрокинув голову: — Да, возьми его, малыш. Он так этого хочет… Франц глубоко, сдавленно вздохнул и медленно лизнул кончиком языка чувствительную головку. — Да! Вот так… — выдохнул Гил, упёршись лбом в стену. — Хорошо. Возьми его больше. Франц совершенно не понимал, что делать дальше. Мысли метались между липким страхом сделать что-то не так и таким же страхом — а как это вообще делать? Мысль «А что будет потом?» он отогнал прочь. Выжить нужно было прямо сейчас. Плоть Гила на вкус была ни сладкой, ни солёной — она не имела выраженного вкуса. Но запах… Запах был — тёплый, мускусный, животный, и он ошеломлял. Боясь причинить боль зубами, Франц открыл рот шире и захватил член глубже. Тот немедленно заполнил его рот, и на миг Франца пронзила паническая мысль: «Боже, как же я тупо выгляжу. А вдруг кто-нибудь увидит?» Но, к его ужасу, эти мысли вызвали новую, острую волну возбуждения, щемящего и постыдного. В этот момент Гил громко застонал и сильнее сжал пальцы в его волосах. Франц задышал чаще, плотнее обхватил основание рукой и, наклонив голову, закрыв глаза, сдался этому ощущению. Он начал двигаться, скользя по твёрдой плоти губами и языком, отдаваясь ритму, который диктовало ему как его собственное тело, так и хватка в его волосах. Через некоторое время Гил дёрнулся, его тело напряглось в дуге, и он, с резким стоном, отстранил голову Франца от себя, закончив в сторону. Франц не мог поверить, что это происходит наяву. Его ноги подкосились, он хотел опуститься на землю, но Гил не дал. Он поднял его с колен, навис над ним, и на его губах играла та же странная, смущённая усмешка. — Что-то ты для пи…ра слишком слаб, — сказал он, и его голос был хриплым от недавнего наслаждения. — Твой минет ужасный. Но ты доставил мне удовольствие. А я не мудак. С этими словами Гил снова запустил руку в расстёгнутые брюки Франца, обхватил его всё ещё твёрдый, влажный член и начал стимулировать — интенсивно, умело, безжалостно. Франц захлебнулся смесью невероятного физического удовольствия, страха и всепоглощающего стыда. Он кончил быстро, с тихим, постыдным стоном, прислонившись лбом к плечу Гила. — Вот так, — констатировал Гил, словно ставя точку. — Это то, что ты теперь будешь делать мне регулярно. С такими, как ты, нужно обращаться только так. И помни: никому ни слова. Он вытер липкую руку о куртку Франца, смачно сплюнул на землю рядом и, не оглядываясь, зашагал прочь, растворившись в темноте двора. Франц остался стоять один. С расстёгнутыми брюками. С запахом Гила на губах и на своей одежде. С телом, всё ещё дрожащим от пережитого шока и насильственного удовольствия. И с глазами, полными немого ужаса, стыда и полного, абсолютного недоумения перед тем, что только что случилось и что он в себе обнаружил.

***

Между Францем и Гилом подобные встречи стали повторяться снова и снова. Они ни о чём не договаривались. Они всегда были спонтанными и происходили исключительно по желанию Гила — в том же переходе, в тени арки. Франц по-прежнему замирал в первые мгновения, голос уходил вглубь, а дыхание сбивалось. Но, к собственному ужасу, он не просто привык. Он уже ждал их. Его тело научилось узнавать шаги, а сердце — глухо колотиться за несколько минут до того, как из темноты возникала знакомая тень. И вот на последних таких «свиданиях» он вдруг почувствовал — нет, ощутил кожей — что Гил изменился. Его поведение стало заметно спокойнее. Слова, которые раньше были лишь унизительными подначками, теперь звучали низко, лаково, почти ласково. Его поцелуи и движения рук по телу Франца потеряли ту разрушительную грубость, но не утратили страстной, животной напористости. Теперь это было похоже на владение — осознанное и, странным образом, более интимное. Сейчас Гил ласкал Франца дольше. Когда его пальцы обхватывали его член, он стал сдабривать это действие поцелуями в шею, в плечо, в уголок губ и тихим, хриплым шёпотом, смысл которого терялся, но интонация обжигала. Франц тоже, к собственному изумлению, отвечал на ласки уже более уверенно, почти без прежнего леденящего страха. Его губы и руки запомнили изгибы этого тела, научились отзываться на его ритм. Неизменным оставалось только одно: они не говорили. Вообще. После всего они стояли, отдышиваясь, и между ними висела густая, абсолютная тишина, которую нарушал только городской гул за стенами их укрытия. И Франц даже был этому рад. О чём говорить с человеком, который раз и навсегда решил, что он, Франц — «пи…р», и в качестве доказательства своей правоты применял силу? Сейчас уже было глупо оправдываться: «О, Гил, ты ошибся, я не гей». Граница стёрлась, правда стала сложнее. Единственное, что Франц понимал теперь точно: потихоньку, незримо, власть переходила в его руки. Гил нуждался в нём. В этих встречах. В его прикосновениях. В его молчаливом согласии. Один раз, в самый разгар ласк, когда Гил, кажется, на секунду забыл о контроле, он с каким-то отчаянным надрывом, уткнувшись лицом в его шею, промычал: — Сука! Из-за тебя, пи…ра, я теперь не могу спать с бабами… И тут же замолчал, будто обжёгся собственными словами. Это было похоже не на оскорбление, а на признание, случайно сорвавшееся в пылу страсти. Франц понял. Он всё понял. И понял, что долго так продолжаться не может. Разговор — настоящий, страшный, неизбежный — случится рано или поздно. Пока он даже не представлял, как и о чём они смогут говорить, когда это время придёт. Настоящей, полноценной близости у них не было. Никто из них даже не намекал на неё, словно оба чувствовали, что это — последняя черта, за которой всё изменится окончательно и бесповоротно. И Гил, и Франц понимали, что не готовы к этому шагу. Жаль только, что Гил не догадывался, что не только у него, но и у Франца всё, что было между ними, случилось впервые. Они были слепыми, ведущими друг друга в абсолютной тьме, не зная, куда идут и что найдут в конце.