Я выбираю тебя

Гил сидел в машине и ждал. Он выучил этот ритм наизусть: вот Франц выйдет из библиотеки, тяжело закроет дубовую дверь, потом, не оборачиваясь и не ища глазами в темноте, медленно пойдёт вглубь двора — к той самой арке, ставшей молчаливым свидетелем всех их встреч. Он бросил взгляд на часы. Рабочий день Франца закончился почти час назад. А он всё не выходил. Гил сидел в кабине, и нетерпение в нём сгущалось до физического напряжения, сковавшего плечи. В голове метались обрывки мыслей, навязчивые и тревожные: Почему его так долго нет? Почему не выходит? Может, что-то случилось? Ушёл раньше? Заболел? Гил тоже чувствовал перемену в себе. Из грубого насильника — и он с холодной ясностью это признавал — он превращался в зависимого. Да, он стал зависим от Франца. Желание быть с ним, даже в этих извращённых, унизительных для обоих отношениях, оказалось сильнее его железной воли. Он никогда не предупреждал Франца о своих визитах, потому что каждый раз после, садясь в машину, мысленно клялся: «Это последний раз, Гил. Хватит. У тебя же есть Матильда». Но с каждым разом его тянуло к Францу всё сильнее. И всё чаще ему не хотелось видеть Матильду. Во-первых, ему было стыдно. Какой бы прекрасной она ни была, он не мог дойти с ней до кульминации, и именно поэтому снова и снова возвращался в тёмные переулки к Францу. А во-вторых, она теперь казалась ему… пресной. Последние две попытки закончились полным фиаско — его тело отказывалось откликаться. И теперь на все её звонки с предложениями встретиться Гил говорил одно и то же, виновато-раздражённое: «Прости, детка, я устал». Отчасти это была правда. Проект, над которым они с Джоном бились, подходил к концу, и времени катастрофически не хватало. Чтобы иметь возможность беспрепятственно исчезать в сторону библиотеки, Гил работал практически без отдыха, выжимая из себя все соки. Ему нравилось во Франце всё. Его лицо, эти тёмные, испуганно-широкие глаза. Боже, эти волосы… Такие мягкие. Гилу было до боли приятно погружать в них пальцы, чувствовать их шелковистость, одновременно наблюдая, как Франц, стоя на коленях, ласкает его плоть. Этот вид сводил его с ума. За то, чтобы это длилось вечно, он был готов отдать всё, что угодно. Конечно, Гил смертельно боялся, что кто-то узнает об этой связи, и тщательно следил за каждым своим шагом, каждым взглядом. И вот сейчас, сидя в машине, в нём боролись два чувства. Первое — тревога. Острая, грызущая, неотвязная. «Б…дь, я волнуюсь за него», — с ужасом осознал он. И второе — правило. Он не должен. Ни под каким видом не должен выходить из машины и идти в эту гребаную библиотеку. Он нервно тарабанил пальцами по рулю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, слишком часто и громко. Минуты тянулись, как резина. И вот, в какую-то секунду, сдавленный внутренний трос лопнул. — К чёрту всё, — хрипло выругался он себе под нос. Он плюнул на все предосторожности, на свой же страх, на правила, резко открыл дверь и вышел из машины, направившись тяжёлыми, решительными шагами к зданию библиотеки.

***

Франц решил сегодня задержаться на работе. Ему нужно было пересмотреть книги на верхних полках — плановая проверка фонда. А для этого был целый ритуал: тяжёлая приставная лестница, мягкая тряпка для пыли и долгие, монотонные часы. Полок было много, и он решил заняться этим именно сегодня. Гил был вчера вечером, а значит, пару дней его точно не будет. Хотя Франц уже смутно замечал, что с каждым разом периоды между их встречами становились всё короче, словно магнитное притяжение нарастало. Дождавшись, когда последние посетители покинут читальный зал с тихим шелестом страниц и скрипом дверей, он выключил основной свет. Пространство погрузилось в полумрак, освещённое только тусклой лампой у его рабочего стола и слабым светом уличного фонаря из высокого окна. Он переместился вглубь хранилища, к бесконечным рядам книжных спинок, пахнущих бумагой, стариной и тишиной. Лестница была неподъёмно тяжёлой. Обычно ему помогал напарник, тихий, но крепкий парень. Но сейчас у того болела мать, и в последнее время он уходил чуть раньше окончания рабочего дня. Франц был не против. Он всё понимал. У самого была мама, уже в преклонном возрасте, и эта нить — между взрослым сыном и стареющим родителем — была ему хорошо знакома и очень дорога. Он с усилием передвинул лестницу к нужному ряду, металлические ножки глухо постучали по каменному полу. Взобравшись на самый верх, он устроился на небольшой площадке, положил перед собой толстый журнал учёта и принялся за работу. Беря каждую книгу, он мягко смахивал пыль с корешка, проверял инвентарный номер и делал аккуратные пометки в журнале. Потом всю эту информацию его напарник внесёт в электронную базу — мостик между веком бумаги и веком цифр. В тишине, нарушаемой только шелестом страниц и скрипом лестницы под его нечастыми движениями, он чувствовал себя в безопасности. Здесь, среди этих молчаливых хранителей слов, мир был предсказуем, упорядочен и прост. Совсем не то, что там, за дверью, в надвигающихся сумерках, где его уже могла ждать другая, беспокойная и незнакомая, часть его жизни.

***

Гил вошёл в помещение и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку. Свет горел только в дальнем кабинете — тусклый, приглушённый. Он бесшумно шагнул внутрь. Перед ним открылся просторный зал: два больших рабочих стола, заваленных книгами, и бесконечные ряды высоких, до потолка, полок, плотно заставленных томами. К одной из таких полок была приставлена тяжёлая лестница. Он медленно прошёл между стеллажами, его шаги глухо отдавались в тишине. Остановившись у лестницы, он глубоко, почти с усилием вдохнул и, нарушив священную тишину библиотеки, громко позвал: — Франц! Ты тут? И сам вздрогнул от звука собственного голоса. Он впервые назвал это имя вслух. Оно прозвучало странно, непривычно, но и… правильно. Как вдруг сверху раздался резкий шум — скрип дерева, шлёпок падающей книги. Гил инстинктивно поднял голову и увидел, как с верхней ступеньки срывается и летит вниз тёмный силуэт. Мысль не успела оформиться — тело действовало само. Он резко протянул вперёд руки, и через долю секунды на них, всей своей невеликой тяжестью, рухнуло тёплое, мягкое тело. Удар заставил Гила пошатнуться, но он устоял, плотно прижав к груди Франца. Тот оказался на удивление лёгким и хрупким. В полумраке Гил увидел его лицо — бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых смешался немой ужас и бездонная, животная благодарность. — С…спасибо, Гил, — выдохнул Франц, едва шевеля губами. — Пожалуйста, — ответил Гил почти автоматически, и тут же, пытаясь скрыть охватившую его дрожь, добавил с натянутой усмешкой: — Ты чего это решил падать? Он сам удивился лёгкости и мягкости собственного тона. Внутри всё сжалось от недавнего страха, а теперь разливалось диким, всепоглощающим оболгчением. Он был безмерно рад видеть его живым, целым, здесь. — Почему встречи с тобой всегда такие… волнительные? — продолжил Гил, не выпуская его из рук, и его голос звучал уже не как издёвка, а как сбивчивая, грубоватая исповедь. — А если бы меня не было? Ты бы убился. Не буду врать, я был бы разочарован. Что бы я потом делал без тебя? Такие рабочие губы я уже не найду. Слова его по-прежнему были грубы, но в интонации, с которой он их произносил, сквозила неуловимая нежность и неподдельное беспокойство. И он всё ещё продолжал держать Франца на руках, словно боясь, что тот исчезнет. — Если бы ты не пришёл, я бы и не упал, — беззлобно, устало ответил Франц. — Я никого не ждал. Тем более тебя. И поставь меня уже на пол. — Как скажешь, — Гил медленно разжал руки, будто нехотя отпуская. — Я просто задумался… Франц успел ловко спрыгнуть на ноги, отступив на шаг. Гил почувствовал внезапную пустоту в руках. — Почему ты не вышел вовремя? Я устал тебя ждать, — прозвучал его вопрос, и в нём было уже меньше раздражения, а больше усталости и чего-то ещё. — Я уже сказал тебе. Я никого не ждал. И тебя в том числе. Гил прищурился, изучая его в полутьме. — Как ты заговорил, — произнёс он с лёгким, неподдельным удивлением. — Я и не подозревал, что ты умеешь разговаривать. И голос у тебя… довольно приятный. Но позволь спросить, — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, — что ты имеешь в виду, когда отвечаешь «я никого не ждал»? Кого ты можешь ждать ещё? Или у тебя кто-то есть… кроме меня? На последних словах его голос стал тише, но в нём зазвучала новая, хриплая нота. И Франц, к своему изумлению, отчётливо уловил её. Ревность? Да, это было именно оно. И где-то глубоко внутри, сквозь остатки страха и растерянности, он мысленно, очень осторожно, улыбнулся этому своему неожиданному открытию. — А ты типа… ревнуешь? — Франц произнёс это тихо, но чётко. Он решил, что пора. Пора перестать быть вечной жертвой в их извращённых отношениях. Тем более здесь, в его крепости, в библиотеке, он чувствовал себя на своей территории. — Чаю хочешь? — Чаю не хочу, — отрезал Гил, его взгляд стал пристальным, изучающим. — А вот тебя… да. И, конечно, я ревную. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до нуля, и прикоснулся подушечкой указательного пальца к его нижней губе, провёл по ней. — Я бы не хотел, чтобы этих губ… — его голос стал низким, властным, — касался чей-то ещё член. Ты — моя собственность. И я решаю, с кем тебе быть и когда. А я уже давно решил. Кроме меня — никто. Слышишь? Никто не имеет права быть с тобой. Касаться тебя. Франц медленно выдохнул, поднял руку и убрал руку Гила от своего лица. Не резко, но твёрдо. — Гил. Прекрати. Я — ничья собственность. Я — человек. Ты пользуешься силой и превосходством, но это не делает тебя моим хозяином. И если бы я хотел — я бы давно всё это прекратил. Он замолчал, собираясь с духом. Слова, которые он готовился произнести, вдруг показались ему неправильными. — Но мне… в любом случае нужно сказать тебе одну вещь. Которая, возможно, тебя расстроит. Он инстинктивно сделал два шага в сторону, за спиной упираясь в край стола. Сам не понимал, откуда взялась такая смелость, но что-то внутри подсказывало — он на правильном пути. — Что за вещь? — Гил, в отличие от настороженного Франца, широко, почти нагло улыбнулся и одним плавным шагом снова оказался прямо перед ним. — Ты чем-то болен? Не переживай, сейчас всё лечится. Прежде чем Франц успел что-либо ответить, Гил обхватил его обеими руками и, притянув к себе, страстно, глубоко поцеловал. Потом, не отрываясь, опустил ладонь к его паху и с удовлетворением обнаружил твёрдую, отчётливую выпуклость. — Вот, — прошептал он, отрываясь, его губы были влажными, а глаза — тёмными от триумфа. — А говоришь — не моя собственность. Смотри, как твоё тело отзывается на меня. — Да, отзывается, — тихо согласился Франц, не опуская глаз. — Я и не отрицаю. Но какая же я собственность? Я больше похож на постыдную тайну, которую ты прячешь ото всех. На этих словах лицо Гила помрачнело. Усмешка сползла, взгляд стал тяжёлым. Он молча, почти отталкивающе, отпустил Франца. И в этот момент Франц, который собирался воспользоваться паузой и наконец открыть Гилу правду о своей неопытности, передумал. Это было не то. Не это сейчас главное. Вместо этого в нём созрело другое, более важное и опасное решение. И теперь оставалось только озвучить его. Он не представлял, какие последствия ждут его после. Но он вдруг ясно увидел Гила — не монстра, не хозяина, а обычного, запутавшегося человека. И понял, что это он, Франц, сам позволил сделать из себя такую удобную, безропотную вещь. Он сам унизил себя, приняв эту роль. В голове мелькали унизительные ярлыки: «бесплатная шлюха», «удобная соска»… и совсем уж невозможное, потаённое — «любимый». Но всё это сейчас не имело значения. Прямо сейчас, здесь, среди книг и тишины, Франц должен был вспомнить самое главное. Он — мужчина. И он поднял голову, встречая тяжёлый, настороженный взгляд Гила. Франц сделал шаг назад, создав между ними пространство — не дистанцию страха, а дистанцию для решения. Он вдохнул полной грудью и заговорил. Его голос, обычно тихий, звучал теперь ровно, низко и невероятно чётко в гулкой тишине библиотеки. — Гил. У меня для тебя есть две новости. Одна плохая. И одна хорошая. Он выдержал паузу, давая словам осесть. — Начну с плохой. Я больше не хочу быть твоей тайной страстью. Твоей постыдной привычкой, которую ты прячешь в тёмных переулках. Я больше не хочу, чтобы ты приходил ко мне, когда тебе вздумается, и домогался, как будто я не человек, а вещь. Всё. Кончено. Он видел, как в глазах Гила вспыхивает знакомая ярость, но не дрогнул. — Если ты попробуешь сделать это снова — я расскажу всем, кто ты есть на самом деле. Я не буду угрожать сплетнями. Я просто расскажу правду. Всю. От первого поцелуя до последнего. И мы посмотрим, что для тебя страшнее: быть со мной или быть разоблачённым. Франц сделал ещё один, последний, решающий шаг вперёд. Его глаза, тёмные и серьёзные, не отрывались от Гила. — Но есть и хорошая новость. Я буду с тобой честен до конца, потому что ты не оставил мне выбора. Ты мне нравишься. Да. И я готов продолжать… это. Но только на других условиях. Это должно перестать быть тайной. Ты должен признаться при всех, что у нас отношения. Он назвал дату, место — день рождения Ирмы, тот самый бар. Его голос звучал уже не как требование, а как предложение. Жестокое, но честное. — У тебя есть неделя. Неделя, чтобы подумать и осознать, кто ты есть на самом деле. Потому что мне ты не дал такого шанса — подумать, испугаться, принять. Я даю его тебе. И если ты решишь в нашу пользу — то это будут уже не тайные потроха в подворотне. Это будут свидания, ужины, разговоры, ухаживания. Всё, что должно быть между двумя людьми, которые… которые друг друга хотят. Он почти сказал «любят», но вовремя остановился. Это было бы слишком. Слишком рано. Слишком страшно для них обоих. — А если нет… — Франц пожал плечами, и в этом жесте была не грусть, а окончательность, — то ты больше никогда ко мне не прикоснёшься. Ты даже близко не подойдёшь. И последнее, чтобы ты знал: до тебя я никогда не был геем. Ты меня им сделал. Он выдохнул. Всё было сказано. Вся его накопленная боль, злость, стыд и та самая, неистребимая надежда — всё выложено на стол, как карты в финальной игре. — А теперь уходи. Мне нужно работать. Франц не отрывал взгляда от Гила. Он был готов ко всему: к ярости, к грубости, даже к удару. Он видел, как темнеют глаза Гила, становясь почти чёрными от бури внутри, как дёргается желвак на скуле, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Тишина между ними была густой, звенящей, как натянутая струна. Внутри Гила бушевала гражданская война. С одной стороны — яростная, знакомая агрессия, желание заткнуть ему рот, прижать к стене, заставить замолчать и подчиниться, как раньше. С другой — новый, детский, панический страх. Страх остаться без него. Без этих встреч. Без его тихого присутствия, его запаха, его отклика. Он был зависим. И как ни яростно он открещивался от этого слова, ему пришлось это признать. Но то, что требовал Франц… это было за гранью. Признаться перед всеми? Стать посмешищем? Нет. Никогда. Этого не будет. Молчание было страшнее крика. Гил, сжав кулаки так, что костяшки побелели, сделал первый, медленный, угрожающий шаг вперёд. Воздух сгустился, будто перед грозой. И в этот самый миг, когда искра уже была готова вспыхнуть пламенем, из глубины библиотеки, из темноты зала, раздался звонкий, знакомый голос. — Франц! Эй! Ты тут? Это был голос Матильды. Звук, как ледяная вода, обрушился на накалённую атмосферу между ними. Шаг Гила замер в воздухе. Его взгляд, полный немой ярости, на мгновение метнулся в сторону, откуда донёсся голос, потом вернулся к Францу. В его глазах читалось ясное послание: «Это не конец. Это отсрочка». Но вторжение реального мира, в лице Матильды, уже произошло. Их тёмный, замкнутый мир треснул, впустив внутрь свет и шум со стороны. Сцена, которая вот-вот должна была разыграться между ними, была грубо и навсегда отменена. Услышав голос Матильды, Гил замер на полпути, так и не дойдя до Франца. На его лице, искажённом яростью, мелькнул чистый, детский испуг — страх быть пойманным, разоблачённым. Франц, действуя на инстинктах, со скоростью света схватил со стола первую попавшуюся книгу в яркой обложке и сунул её в руки Гила. Затем, превозмогая внутреннюю дрожь, постарался сделать свой голос громким и максимально спокойным: — Вот, Гил, это именно та книга, о которой ты меня спрашивал! Гил машинально схватил книгу, и его взгляд упал на название. Он застыл, прочитав: «Слёзы под луной, или История любви садовника Жана-Клода» — этакий французский дамский роман в мягкой обложке с изображением страдающего мужчины и плачущей женщины на фоне роз. Как он объяснит свой интерес к этому? Но деваться было некуда. Держа книгу, как гранату с выдернутой чекой, он так же громко и неестественно ответил: — Спасибо, Франц! Я тебе… очень благодарен. — Да! У тебя ровно неделя на её прочтение, — парировал Франц, и в этих словах для Гила звучал весь их недавний разговор. В этот момент в дверь вошла Матильда. Увидев Гила, она замерла, её брови удивлённо поползли вверх. — Гил! И ты тут?! — воскликнула она. — Ты же мне по телефону сказал, что устал и будешь спать! Как это понимать? — Ну… детка… — Гил растерянно заморгал, не зная, что сказать. На помощь пришёл Франц, его голос зазвучал лёгко и невинно. — О, Матильда, это моя вина! Не обижайся на Гила. Он приехал по моей просьбе. Гил давно хотел почитать эту книгу, и сегодня она, наконец, оказалась в библиотеке. Она очень популярна. Вот я и сообщил ему, что может взять её, пока кто-то другой не опередил. Франц смотрел на Матильду, широко и чистосердечно распахнув глаза. Матильда действительно увидела в руках Гила книгу. Подойдя ближе, она взглянула на название и фривольную обложку. Её удивление сменилось лёгким недоумением и смешком. — Гил… э-э-э… ты действительно этим интересуешься? — Она перевела взгляд с книги на его пылающее лицо. Тот стоял, красный как рак, мысленно проклиная и Матильду за её внезапный визит, и Франца за то, что тот сунул ему в руки этот вопиющий бред. — Да… детка, — сдавленно проблеял он. — Иногда… читаю такое. Для кругозора. Матильда фыркнула, засмеялась и, взяв Гила за руку, звонко сказала: — Ну тогда пошли! Раз ты всё равно не спишь, прогуляемся. — Она потянула его к выходу. — Матильда, а ты чего заходила? — Я? Просто так, чаю выпить, — ответила Матильда. — Шла мимо библиотеки, вижу — свет горит. Так и подумала, что ты перебираешь книги. — И она указала на лестницу. — Ну, раз тут мой мужчина, то наше чаепитие отложим. — Да, конечно, — поспешно согласился Франц. — Мне нужно ещё поработать. До свидания. И, Гил… — он сделал многозначительную паузу, — у тебя ровно неделя. Гил бросил на него тяжёлый, обещающий взгляд, полный немых угроз, и покорно позволил Матильде вывести себя из библиотеки. Но уже на выходе Матильда вдруг крикнула через плечо: — Франц! А на день рождения к Ирме ты идёшь? — Конечно! — без малейшей паузы, почти радостно ответил Франц. — С нетерпением жду этого дня! И по спине Гила, уже выходившего за дверь, пробежал ледяной холод. Только ему двоим были понятны истинный смысл этих слов и тот отсчёт, который уже начался.

***

Когда они сели в машину, Матильда, пристёгиваясь, сказала задумчиво, глядя в тёмное окно: — Правда, Франц милашка? Эх, ему бы девушку хорошую. И как только Тая могла распустить про него эти сплетни… — Какие сплетни? — Гил встрепенулся, резко повернувшись к ней. Его пальцы вцепились в руль. — Ну, ты помнишь? Что якобы Франц… гей. В воздухе между ними повисла тяжёлая пауза. — А это… не правда? — Гил выдавил из себя, и его голос прозвучал странно, сдавленно. — Конечно, нет! — Матильда махнула рукой, словно отмахиваясь от глупости. — Это Луи, придурок, сказал, чтобы расположить Таю к себе. А она, дура, растрепала всем подряд. Теперь вот Франц и Луи в ссоре из-за этого. Бедняжка Франц… Я и зашла-то, чтобы его поддержать. Гила охватила внезапная, леденящая дурнота. Не физическая, а моральная. Земля ушла из-под ног. — Как… сплетни? — он прошептал, будто не расслышал. — И давно ты знаешь? — Да около двух недель. — А почему ты мне об этом не сказала? — в его голосе прорвалась настоящая, почти детская обида и ужас. — А когда? — пожала плечами Матильда. — Мы же почти не видимся. Да и забыла просто. В этот момент в сознании Гила, как молния в кромешной тьме, вспыхнули слова Франца, сказанные ему в лицо всего полчаса назад: «До тебя я никогда не был геем. Ты меня им сделал». И всё рухнуло. Вся его ярость, всё его отвращение, весь его страх — всё это было построено на лжи. На его собственной, удобной, спасительной лжи. Он не «раскрыл» какую-то постыдную правду о Франце. Он… он сам её создал. Своими руками, своей ненавистью, своим страхом перед самим собой. Сердце забилось где-то в горле, трепыхаясь, как раненная птица. Душу рвало на куски острыми, ядовитыми когтями стыда. Ему казалось, что он тонет — не в воде, а в раскалённой, густой лаве собственного самообмана, который теперь обжигал его изнутри, не оставляя ни одного живого места. Ему отчаянно, до боли в груди, захотелось остаться одному. Вырваться из этой машины, от этого разговора, от этого взгляда Матильды. И ещё сильнее, чем одиночество, было нестерпимое, дикое желание что-нибудь разрушить. Разбить стекло, ударить кулаком по приборной панели, кричать до хрипоты. Лишь бы выплеснуть наружу всю эту чудовищную боль и стыд, которые держали его теперь за руки, за горло, за сердце, не давая вздохнуть. Он вёл машину, уставившись в одну точку за лобовым стеклом, ничего не видя, и понимал, что та жизнь, которую он знал до этого вечера, окончательно и бесповоротно закончилась. Матильда видела, как преобразилось лицо Гила. Всё его привычное, самоуверенное выражение рухнуло, как маска, обнажив под ней что-то голое, растерянное и страдающее. Она наблюдала, как кровь отлила от его щёк, как взгляд стал пустым и остекленевшим, будто он только что получил удар под дых. И она знала. Давно знала. Последние недели она чувствовала это кожей — в их редких, натянутых встречах, в его рассеянных взглядах, в его механических прикосновениях, лишённых прежнего огня. В его вечных отговорках. Она понимала, что всё закончилось. Между ними умерло то, что было, — страсть, азарт, даже просто интерес. Она допускала, что у него появился кто-то другой. Женщина. И зачем-то он продолжал тянуть эту нить с ней — то ли из привычки, то ли из какого-то странного чувства долга, то ли потому, что сам ещё не определился в своём выборе. Но её такое положение больше не устраивало. Она не хотела быть запасным вариантом или удобной ширмой. И сейчас, в этой душной тишине машины, глядя на его искажённое истинными эмоциями лицо, она поняла: момент настал. Откладывать больше нельзя. Пора прекратить эту неловкую пьесу, перестать гадать и напрямую, в лоб, спросить. Она медленно повернулась к нему всем корпусом, её взгляд стал твёрдым и спокойным, без прежней игривости. — Гил, — начала она, и её голос прозвучал в тишине неожиданно ровно и серьёзно. — Нам нужно поговорить. По-настоящему. И прямо сейчас. Я хочу понять окончательно: кто мы теперь друг для друга? Объясни мне наконец-то, что с тобой происходит? Она выдохнула, снимая с себя груз неопределённости, и приготовилась услышать правду, какой бы горькой она ни была. Пора было ставить точку. Гил остановил машину у её дома, почти машинально — тело выполнило привычный маршрут, пока разум был в другом месте. Мотор тихо затих, но тишина в салоне стала ещё гуще. Он не глядел ей в глаза, уставившись куда-то на тёмное стекло, и медленно, с трудом подбирая слова, начал говорить. — Детка… прости меня, — его голос звучал глухо, без привычной самоуверенности. — Я понимаю тебя. И все твои претензии… тоже. Ты права. Он сглотнул, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Да… у меня кое-что случилось. Но я пока не могу об этом говорить. Не потому что мне нечего сказать, — он наконец рискнул мельком взглянуть на неё и тут же отвернулся, — а потому что я… я пока и сам не знаю, что именно должен говорить. Что правда, а что… бред моего воспалённого мозга. Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость. — Давай, пожалуйста… пока прекратим. Наши отношения. На неделю. Мне нужно… я должен кое-что обдумать. Кое-что понять. Про себя. Да и работы… работы правда завал. Прости. Его извинения были скомканными, неуклюжими, но в них впервые за всё их общение не было лжи. Была растерянность. И усталость. Он наклонился и, не глядя, поцеловал её в щеку — сухо, быстро, как ставят точку. Матильда молчала, переваривая его слова. Потом тихо спросила: — А на день рождения к Ирме мы идём вместе? У нас же общий подарок… — Да, — ответил Гил задумчиво, и в его голосе прозвучала какая-то новая, тяжёлая решимость. — Конечно, вместе. День рождения Ирмы. Эти слова прозвучали для него не как напоминание о вечеринке, а как отсчёт. Тот самый срок. Неделя. К тому дню он должен определиться. И с Матильдой. И с Францем. А главное — с самим собой. Идти туда будет означать сделать окончательный выбор. И он теперь знал, что назад дороги нет. Он сидел, глядя ей вслед, как она, не оборачиваясь, идёт к подъезду, и чувствовал, как одна дверь в его жизни тихо, но навсегда закрылась, открывая перед ним другую — страшную, неизведанную и единственно возможную.