Порочные игры

Maybe you thought that I'd never change but

You know I'm changing

You're wrong

And it's been like dying

Может быть, ты думал, что я никогда не изменюсь. Но, как видишь, я меняюсь. Ты ошибался. И это было похоже на умирание.

Outside The Rain - Stevie Nicks

Гермиона немного полежала в кровати и в какой-то момент осознала, что ничего не чувствует. Ничего, кроме боли, которая кромсала изнутри, точно билась когтями в грудь и просилась наружу. Казалось, будто из нее вырвали часть плоти, какую-то очень важную ее часть. Не просто часть плоти — часть души. Ядовитая щелочь разъедала все внутренности, но самым страшным было то, что она ничего не могла с этим сделать. Это невозможно было остановить. Это болезненное напряжение просто нарастало и нарастало с одной конкретной целью — кажется, чтобы в конечном итоге взорваться внутри и уничтожить своего носителя. Ее собственная психика играла против нее. Внутри словно взрывались вселенные. В самом отвратительном смысле. Миллиарды маленьких смертей. Даже не миллиарды, а какие-то немыслимые числа с бесконечным количеством нулей. Смерть, которая умножалась на смерть и в нее же перетекала по уродливому символу бесконечности. Как змея, которая пожирала саму себя. Такая же, как кольцо в его ухе. Она и была этой змеей. Она ела себя. Петля и кольцо смерти, которое поглощало ее и выплевывало снова и снова. Насколько же сильно ей хотелось умереть. Как неистово она желала в тот момент, чтобы ее не стало. Просто не стало. Неужели это так трудно? Гермиона в один миг поняла столько. Почему люди причиняют себе физическую боль? Потому что душевная становится невыносимой. Ее необходимо хоть как-то, хоть чем-то заглушить. Она поняла, почему люди кончают жизнь самоубийством. Это ведь просто не стоит того. Не стоит ни единой секунды. Это страдание — слишком высокая плата. Ничего не произошло. Никто не был виноват. Все были живы. Все было как раньше. Но почему же тогда так больно? Она уже пережила практически самую большую утрату в своей жизни. Почему же тогда так больно? Прошло несколько часов. Гермиона все так же лежала в постели без сна. Она ворочалась с боку на бок, рядом с ней на кровати валялась читалка, совершенно бесполезная в этот момент. Ее тошнило от всего, что не было им. Она ничего не могла делать в этом состоянии, не могла читать любимую книгу, не могла смотреть любимый сериал. Не могла ни винить себя, ни жалеть, будто застряла в каком-то чистилище, в коридоре, где всегда горит табличка «Ожидайте». Тело словно отделилось от сознания. Ноги беспорядочно перебирали по кровати, постельное белье казалось слишком жестким и горячим, оно царапало кожу. Гермиона сбила одеяло куда-то вниз и свернула его в плотный ком хаотичными движениями ног. Она пробовала медитировать, она пробовала молиться, она пробовала контролируемое дыхание по счету. Наверное, в какой-то момент она все-таки смогла уснуть, иначе у нее не было способа объяснить то, что случилось дальше. Теплый, щекочущий кожу шепот над ухом: — Здравствуй, котенок. — Драко, — выдохнула она, и глаза широко распахнулись. Она резко подскочила на кровати. Сердце заколотилось так, что перехватывало дыхание. Он был здесь. Он действительно был здесь, в ее комнате, сидел на ее кровати. Гермиона бросилась ему на шею, обвила руками, перекинула ногу через его бедра и обхватила Малфоя всеми конечностями. У него просто не было шанса выбраться, даже если бы он очень захотел. Чуть шершавая ткань его джинсов так приятно ощущалась на голой коже бедер. А еще этот запах его парфюма и сигарет. — Грейнджер, ты задушишь меня. — Ты вернулся. Кажется, Вселенная услышала ее молитвы и сжалилась. — Забыл оставить ключи. А еще я не дотрахал тебя тогда днем, — прошептал Малфой. Его руки прошлись по спине и огладили лопатки, следом скользнули вниз, ухватились за ягодицы и крепко сжали. Он потянул ее еще ближе к себе. — Что? — Мне кажется, я заслужил прощальный секс. Ладони спустились еще ниже, и пальцы невесомо погладили ее промежность. Гермиона непроизвольно выгнулась в спине от этой ласки и прижалась к нему грудью еще сильнее. На секунду она отпустила его, немного отодвинулась, чтобы включить ночник, и тут же вернулась к лицу Малфоя, посмотрела в глаза. Время относительно. Никогда еще это выражение не казалось ей настолько правдивым. Она могла поклясться, что не видела Малфоя несколько лет. В то время как не прошло и полдня. — Драко, прости меня. Малфой улыбнулся, и в его улыбке не было ни насмешки, ни злобы, ни презрения, ни иронии — только тепло. — Тебе не за что извиняться. Ты все сделала правильно. — Драко... Голос дрогнул и сорвался. Гермиона прикрыла глаза, и вниз по щекам скатились две соленые дорожки. — Ну-ну, котенок, не плачь. Так и должно было быть. Она ответила ему лишь судорожным всхлипом. — Тшш... Малфой приложил палец к ее дрожащим губам и припал своими к одной из мокрых дорожек от слез. Он слизал каплю и проследил языком ее путь прямо до уголка глаза, поцеловал закрытое веко. Его губы сместились к уху, и он облизал край ушной раковины. Пальцы внизу забрались под белье. Подушечкой среднего он стал медленно, по кругу, оглаживать вход. Гермиона задышала чаще, повернула его лицо к себе и нашла губы, тут же скользнула языком ему в рот, и Малфой встретил его своим. — Боже, — прошептала она в поцелуй, когда он вставил в нее палец. Бедра задрожали. Он надавил на переднюю стенку влагалища и прикусил ее нижнюю губу. Ей захотелось взвыть, но в ответ она прикусила его губу. На последних миллиметрах кожи зубы клацнули и сомкнулись. Из крохотной ранки выступила солоноватая, с медным привкусом кровь, но ей она показалась сладкой. — Не хочу, чтобы ты плакала. На секунду он оторвался от ее губ, чтобы сказать это. А затем поцеловал ее глубоко и властно, проталкивая язык и размазывая их смешанную слюну с привкусом крови по ее рту. Малфой добавил второй палец и подвигал ими вперед и назад. Гермиона ощутила, как потекла на его руку. Пальцы заскользили внутри и задвигались с влажным звуком. Когда он вынул их, она жалобно захныкала от ощущения пустоты. — Я хочу тебя, Драко. — И я хочу тебя. Очень сильно. — Пожалуйста. — Сейчас, сейчас. Я просто хочу посмотреть на тебя. Свободной рукой он отвел прядь волос от ее лица, обхватил пальцами шею сбоку, а большим огладил скулу. Гермиона прикрыла глаза, веки задрожали, под ними замелькали блики от ночника. Она запустила пальцы в его волосы, погладила по голове. Гладкие пряди струились, как шелк. Если быть честной, она еще никогда не видела таких красивых волос, как у него. Малфой снова поцеловал ее глаза по очереди, и она даже могла представить, как ее ресницы щекотали его губы. — Ты прекрасна, Гермиона. — Ты тоже, — автоматически произнесла она и тут же фыркнула от нелепости такого ответа.— Ой, в смысле… Это правда, конечно, но… — Спасибо. — Пожалуйста. Черт. Мне лучше заткнуться. — Нет, — Малфой тихо рассмеялся, а затем резко опрокинул ее на кровать, подвинул ближе к середине матраса и навис сверху. — Что «нет»? — Скажи мне что-нибудь. — Что-нибудь, — она рассмеялась и покраснела. Почувствовала, как щеки загорелись от жара, будто снова должна была сделать это в первый раз, будто сейчас заново узнавала его. — В таком случае да. Лучше молчи. Это тебе не понадобится, — он стянул с нее футболку. Гермиона приподнялась, чтобы ему было легче раздеть ее. — И это тоже, — потянул вниз белье, и теперь она осталась лежать перед ним абсолютно обнаженная. — А ты? — Ну конечно. Сейчас. Он развел ее ноги еще шире, его колени упирались в кровать между ее бедер. Малфой провел пальцами по ее влажной киске и размазал смазку по половым губам, с каким-то гипнотическим упоением наблюдая за движениями собственных пальцев. Гермиона не смогла удержаться от стона, бедра автоматически дернулись вверх. Малфой погладил клитор, и внутри нее все отчаянно запульсировало, она почувствовала, что снова потекла. Сильно. Смазка проступила наружу и капнула на кровать. Малфой довольно улыбнулся, чуть наклонился и подул на влажную разгоряченную кожу ее лона. Гермиона зашипела и хотела сжать бедра, но не могла, потому что он сидел прямо между ними. — Ты невыносим! — шлепнула его рукой по бедру. — Не кричи! — Я не кричу! Если шепотом можно было кричать, то именно этим она и занималась. — Ну ладно, — он стянул с себя футболку так медленно и лениво, словно делал одолжение всей Вселенной. Расстегнул ремень и ширинку, достал из кармана пачку презервативов и отдал Гермионе. — Открой, пожалуйста, для меня один, — встал, чтобы стянуть с себя джинсы и носки. Конечно же, упаковка ей не поддавалась, пальцы скользили. Он заметил это и ухмыльнулся. — Зубками, — снова опустился на колени перед ее раскинутыми бедрами. Гермиона раздраженно вздохнула, надувая щеки, но послушалась, дернула зубами за острый уголок, и он тут же поддался. Достала скользкое колечко латекса и протянула Малфою. — Поможешь надеть? — лукаво протянул он. Она подняла на него взгляд, полный ужаса. — Не бойся, я помогу, — подбодрил Драко. Она не удержалась и потрогала его пирсинг, затем прошлась пальцами по выпуклым венам, ощутила, как член дернулся несколько раз ей навстречу. Приложила презерватив к налитой от возбуждения головке. — Не той стороной. — Блин. — Ничего страшного. Она быстро раскатала резинку по всей длине. Ей не терпелось уже наконец ощутить его внутри — большого и твердого. Мышцы влагалища сжимались вокруг пустоты, а он был так близко. Наконец Малфой направил себя внутрь. Мучительно медленно он стал входить, все это время глядя ей в глаза. Взял ее ноги под коленями и раздвинул еще шире. Гермиона закусила нижнюю губу, лицо приобрело жалостливое выражение. Ее разрывало от интенсивных ощущений, от их наэлектризованного контакта, хотя он практически еще ничего не сделал. — Быстрее, — царапнула ногтями его бока. — Мы не спешим. — Спешим. Ах! Он толкнулся резко до конца, она ахнула слишком громко. Малфой тут же зажал ей рот рукой и покачал головой. Компульсивная дрожь пробежала по всему телу. Он вышел, затем размеренно и плавно толкнулся снова. Гермиона приглушенно застонала в его ладонь. — Не шуми, — он убрал руку. Она кивнула и судорожно задышала через рот. На секунду оторвала взгляд от глаз Малфоя и посмотрела вниз, туда, где соединились их тела. От этого зрелища на нее нахлынула новая волна сильного возбуждения, и она еще плотнее сжалась на его члене, который скользил туда-сюда, выходя из нее и снова входя внутрь. Она не удержалась и потрогала пальцами клитор, скользкий и набухший. Он отозвался горячей пульсацией. — Черт, ты такая сладкая девочка, Гермиона, — произнес он и задвигался быстрее. Ее голова запрокинулась, перед глазами заплясали звезды. Секс навсегда останется загадкой для нее: как простые движения члена вперед и назад могут приносить такое наслаждение? — Глубже. Он толкнулся сильнее. — Еще глубже! Он вошел до конца и сделал движение вперед, уже будучи полностью внутри. Ей понравилось столь глубокое проникновение, внутренности скрутило приятным горячим узлом. — О да! Еще… — Сладкая и жадная. Малфой опустился на локти и навалился на нее сверху. Это было слишком приятно, теперь его лобок задевал клитор, и она вздрагивала от каждого толчка. — О боже! Блять! — Ты выругалась, — прошептал он возле ее уха. — Еще! Я так хочу тебя. Еще… Он сделал несколько круговых движений, и Гермиона задрожала. — Блять, — теперь уже ругательство прошипел Малфой. Он задвигался в ней быстрыми глубокими фрикциями, каждая из них разливала волну томительного жара по ее телу. — Да, вот так, Драко. Каждый толчок врезался внутрь, щекотал нервы и пронизывал все ее существо. Она обняла его еще крепче, растворилась в его ауре и тепле. Запах их тел, секса и его парфюма. Гермиона жадно вдыхала воздух и старалась не издавать громких звуков. Это было очень сложно. Она приглушенно пискнула, сладкие импульсы удовольствия внутри достигли своего пика, и она забилась в оргазменной судороге. Дрожала и сжимала Малфоя всем своим телом, внутри и снаружи, упираясь пятками в его поясницу, чтобы впечатать в себя. Она изгрызла в кровь нижнюю губу, чтобы не кричать, пока кончала. Малфой двинулся еще пару раз и кончил следом, уткнувшись в ее волосы, шумно выдыхая на ухо. Через несколько секунд он покинул ее тело. Было страшно открывать глаза. Никогда не отпускай меня. — Не уходи, — она легла на бок, прижав колени к груди. Малфой лег сзади и прижал ее к себе. — Я не уйду, пока ты не уснешь. Глаза снова наполнились слезами, но мозг уже отключался. Еще какое-то время она плакала во сне и чувствовала, как Малфой гладит ее по волосам. — Спи спокойно, мой котенок. Это пройдет.

***

Утреннее солнце освещало кухню прозрачным, как липовый мед, светом, но Гермионе он казался слишком ярким, почти слепящим. — Мам, мне нужно поговорить с тобой. Бессонная ночь остаточным темным туманом пульсировала перед глазами, голова кружилась. Гермиона села за стол на кухне, прижав колени к груди и обняв их одной рукой. Второй она взяла кофе и сделала маленький глоток. Он был слишком горячий и обжег язык, а еще в нем не было молока. Она никогда не пила кофе без молока. — Самое время, — Джина придвинула к ней тарелку с тостами. — Там нет молока, — она собиралась встать, но Гермиона остановила ее. — Не надо. Я попью так сегодня. Горечь вязла на языке. Такой вкус ему нравился? — Я попросила Люциуса пожить отдельно, пока ты не уедешь в колледж. Думаю, так пока будет лучше для всех. — Не надо. Он же ни при чем. И вообще Малфой, то есть Драко, он… — Так будет лучше и для нас. Просто еще немного побудем Девочками Гилмор. — Ладно, если ты хочешь. — А теперь рассказывай, Гермиона. И она рассказала почти все, что происходило, наложив жесткую цензуру на сексуальный контекст их с Малфоем отношений. Вся их история уместилась в короткий рассказ. Несколько воспоминаний. Почему же тогда эти чувства разрывали изнутри, будто на горизонте ее души закатилось солнце, наступила вечная ночь и теперь казалось, что оно больше никогда не взойдет? — Мне не нужна эта драма в стиле Ромео и Джульетты, хорошо? — Что? — Можешь делать что хочешь, но только не делай глупостей. Никаких Тельмы и Луизы. — При чем тут Тельма и Луиза, мам? — Гермиона подперла голову ладонью и практически легла на стол. Ей так сильно хотелось спать. — Мне кажется, ты понимаешь, о чем я. — Нет, я не понимаю. Я вообще ничего не понимаю! — ей хотелось кричать, но голос звучал приглушенно. Она чувствовала себя птицей, которая слишком долго летела через океан в шторм и теперь у нее совсем не осталось сил. А летают ли птицы во время шторма или это слишком глупо? Наверное, шторм можно было переждать. Но она была слишком глупой. — Знаешь, в чем секрет, Гермиона? Никто не знает, как правильно жить эту жизнь. И никто тебе не скажет. — Почему ты такая понимающая? — Я просто люблю тебя. — Разве ты сейчас не должна говорить мне, что я сделала ошибку? — Ошибку? — она рассмеялась. — Ты такая юная, Гермиона. Какую ошибку? И будь тебе хоть тридцать лет. Хотя постой, ты говоришь об ошибке, когда начала это или когда закончила? — Я не знаю. Я вообще не понимаю, как надо было поступить, — Гермиона откусила кусочек тоста. Есть совсем не хотелось. Но и приступа гастрита она тоже отнюдь не желала. Тост с тонким слоем соленого масла, ее любимый, был на вкус как песок. Как прах. Какое же нелепое, гротескное сравнение. Но что делать, если оно — правда. — Ты все всегда воспринимала слишком серьезно. Одна восьмерка в школе — и ты рыдала. Хотя мне бы и в голову не пришло ругать тебя из-за оценки. Любую ошибку ты воспринимала как приговор. Но я не буду винить себя и убиваться, что как-то не так тебя воспитала. Потому что ты именно такая, какая есть. И ты достаточна, уже и всегда будешь. Если ты намеренно причинила боль другому человеку, извинись. Но во всех остальных случаях ты достаточна, тебе не нужно совершенствовать себя, прости господи, и насиловать правильными выборами. Любой твой выбор правильный, потому что он твой. И я не хотела звучать как лекция TED, но, похоже, прозвучала. — Я извинилась. — И это прекрасно. — И это не помогло. — А как это должно было помочь? — Мне не стало легче! — она встала из-за стола. Стул противно скрипнул о кафель. — И не станет пока. Это нормально. — Нужно идти в школу, — Гермиона залпом допила крепкий кофе и с грохотом опустила чашку на стол. Она совсем не планировала шуметь, но пальцы плохо слушались. — Какая школа, персик? Ты выглядишь как зомби. Оставайся дома, поспи. — Я и есть зомби. Но сейчас важные дни. — Я не понимаю, ты была здесь со мной, пока мы говорили? — Нет. — Нет, — повторила она. — Ну хотя бы честно. Отдыхай. Поспи, прими ванну с солью, — Джина встала и поцеловала Гермиону в макушку. — Я люблю тебя. — И я тебя.

***

А потом, когда она осталась дома одна, дамбу снова прорвало, и Гермиону затопило отчаянием. Что-то с силой тянуло внутри. Гравитация черной дыры, которая высосала из нее весь свет. Какой смысл, если она больше никогда в жизни не почувствует ничего, кроме этой красной и оглушительной боли. Плесневелой, ноющей, ржавой. Ей даже показалось, что ноздри заполнил запах разрушения, коррозии, гнили. Смерти. Единственное черное солнце теперь будет светить для нее и днем, и ночью слабым кроваво-красным светом. Так выглядит экзистенциальное поражение. Она проиграла жизни. Теперь она стоит на коленях перед богом смерти и молит его забрать ее. Джина ведь еще так молода. У нее с Люциусом еще обязательно будут свои дети. А она просто уйдет к папе и бабушке. А Драко… Он ведь не просто ушел. Ему каким-то образом удалось уйти, но перед этим вырвать из нее даже не просто сердце, а какую-то особую нить в душе, которая отвечает за то, чтобы возвращаться на землю снова и снова в поисках ответов. Ей хотелось, чтобы ее душу списали, чтобы она затерялась где-то в космической тьме навечно и больше никогда не появлялась на свет в качестве человека. Чтобы она покоилась в черной и жирной земле вечность, до тех пор пока сама планета не превратится в космическую пыль и не развеется по бесконечной Вселенной, превратившись наконец в ничто. И в какой-то момент боль и отчаяние стали настолько сильными, что ее просто отключило. Она полностью перестала чувствовать что бы то ни было. Она лежала, глядя в стену пустым и бессмысленным взглядом. Мертвым взглядом. Темные и застывшие глаза подстреленной косули. Они все еще блестели, но только жизни в них теперь не было. И умереть больше не хотелось. Это, оказывается, так прекрасно — ничего не чувствовать. Почему она никогда раньше не бывала в таком состоянии? Она просто была никем. И ничто не имело больше ни значения, ни смысла. Абсолютная пустота, вакуум. Ни теплый, ни холодный. Нейтральный. Выжженные до черноты нервные окончания. Онемение. Пустота. Она словно дрейфовала на каком-то рваном темном облаке в невиданном лимбо, на границе миров. Неприкаянная, оторванная. И было уже все равно. Все самые сильные чувства она испытывала с ним, поэтому он забрал каждое. Каждое. Не оставил ей ни единой эмоции в конечном итоге. Выжженное поле. Значит, так тому и быть. Она просто растворится в этом небытии. Развеется по ветру. Зомби плевать, что они были людьми когда-то и какими они были людьми. Это только пустая оболочка без души, как и она. До конца недели она пролежала дома. Джина делала ей крем-суп со шпинатом и оставляла какао в термосе. Ничего другого она есть не могла. Но в какой-то из дней ей захотелось мороженого. Или ей это только показалось. Но Джина тут же купила ей ведерко, и Гермиона съела его целиком. Как в фильмах. Классика расставаний — заедать боль мороженым с топингом из слез. Потом ей захотелось сделать маску для лица. Оно выглядело слишком заплаканным. Затем она не успела разрыдаться снова, как поймала себя на том, что уже меняла постель и загружала стирку. Она перечитала «Трое в лодке, не считая собаки». А потом пришел понедельник, и Гермиона обнаружила в себе силы, чтобы собраться и пойти в школу. Но на самом деле, конечно, чтобы посмотреть на него, хотя какая разница. В один день он даже спросил у нее в СМС что-то нейтральное, о том, как она. И Гермиона ответила что-то нейтральное о том, что она в порядке, просто немного приболела. После первого дня в школе ее незаметно утянуло в воронку будней. Когда Малфой только ушел, ей казалось, что жизнь больше к ней не вернется. Но она начала возвращаться, потому что жизнь не спрашивает. Она просто приходит. Или уходит. И иногда это невозможно контролировать. Может, это вообще от нас не зависит. Она могла только попытаться присутствовать в своей жизни и больше ничего. Словно по капельнице, маленькими частицами, практически незаметными глазу, жизнь вливалась обратно в нее. Теперь в школе они просто здоровались с Драко. Будто ничего никогда и не происходило. Он больше не издевался над ней, не зажимал в углу, чтобы нашептать какие-то грязные пошлости, которые вызывали стыд, злость и неловкое острое возбуждение. Это было так странно — наблюдать за ним со стороны, особенно после того, как они проводили ночи вместе в ее постели, в ее комнате, и теперь он был таким далеким и таким равнодушным. Больше не было никакой травли, никаких шуток, подколов, сплетен. Все сосредоточились на подготовке к экзаменам. Все эти игры, которые помогали скрасить школьные будни, никого больше не волновали. Будто в каждом поселилось негласное понимание того, что это больше неважно. Теперь, когда они почти уже покинули эти стены, стены, которые отчасти всегда ей казались тюрьмой, это не имело никакого значения. Они уйдут отсюда навсегда, из этой школы, из прошлой жизни, из этого переходного возраста, который вот-вот завершится. Это уже практически история. Останется только фото в выпускном альбоме и билет с колеса обозрения, который Гермиона подклеила в пушистый блокнот для личных записей. И еще два фото из будки. Два у нее и два у него. Она могла только бегло посмотреть на него на каком-то из общих уроков и быстро отвернуться, пока он не почувствует ее взгляд. Жадно скользнуть пульсирующими зрачками по идеально гладким пепельно-белым волосам, зацепиться на несколько секунд дольше, чем положено, за линию скул, таких острых, что даже взгляд царапается. Прямой нос и губы — не тонкие и не полные, идеальные, как и все в нем. Раньше на большой перемене он всегда должен был сказать ей какую-то гадость, будто специально рассчитывал, чтобы у них было достаточно времени на словесные перепалки. Теперь это была просто долгая бессмысленная перемена. Еще Малфой мог в любой момент подойти и вырвать у нее наушник, чтобы послушать, что именно у нее звучало в ушах в данный момент. Это было грубо и по-детски. Каждый раз она верещала, и иногда он придумывал что-то, чтобы разозлить и смутить ее еще больше. Она вспомнила, как один раз ей пришлось доставать наушник из кармана его джинсов, а в другой — из своего лифчика. И все это сходило ему с рук, потому что он никогда не был по-настоящему противен ей. Она продолжала краем глаза наблюдать. Всегда. Как он поправляет волосы, переворачивает страницу учебника, проверяет телефон. Дни шли, а она все еще была замороженной. Но теперь Гермиона воспринимала это как данность. Отчасти потому, что она осознала наконец смысл его латинской татуировки на личном опыте. Без надежды и без страха означает со смирением. Это согласие с текущим моментом, на который ты не можешь повлиять. Теперь она смирилась с тем, что влюбилась в Драко Малфоя.

***

Панси захотела лимузин на их выпускной, что никого не удивило, потому что абсолютно соответствовало ее стилю. И теперь они ехали встречать рассвет на озеро после основного мероприятия. Откупорили очередную бутылку шампанского и тут же следующую, потому что в первой все искупались, и Гермиона даже не была уверена в том, запланированно это было или нет. Паркинсон и Джинни высовывались в люк и громко орали песни из плейлиста восьмидесятых. Тео орал вместе с ними. Малфой о чем-то разговаривал с Забини. А Гермиона слушала рассказы Луны про осознанные сны. Ей было очень спокойно. Она собиралась признаться ему, когда они приедут, просто потому, что Драко должен был знать правду. Гермиона улыбалась каким-то диким поворотам в повествовании Лавгуд и потягивала игристое из тонкого бокала. Оно пахло цветами, травой и персиками. Так пахло прощание с детством. Она бы не смогла идти дальше и продолжить выстраивать хрупкий мир внутри, пока не рассказала бы ему, что чувствовала на самом деле. И она даже не смогла бы ручаться за то, кому это было необходимо больше — ему или ей самой. Без надежды и без страха. Только так она могла сделать этот выбор. Страх бы просто остановил ее и полностью парализовал, а надежда толкнула бы слишком далеко, туда, где еще ничего нет. Они с Малфоем вышли из машины последними, и, пока Драко протягивал Гермионе руку, их подвыпившие и уже бывшие одноклассники уже бросились к воде. — О нет, только не эта стадия алкоголя, — сказала Гермиона с улыбкой, которая далась ей с трудом. — Когда люди купаются в городских водоемах и думают, что это великолепная идея? — Именно, — она отпустила его руку. И так держалась за нее дольше положенного. — Хочешь присоединиться к ним? — он бросил мимолетный взгляд на ее выпускное платье. А ведь она даже не стала выбирать новое, просто надела то, в котором была на свадьбе родителей. — Может, позже. Я хотела кое-что сказать тебе. — Эй, зануды, давайте к нам, — прокричала Панси. Они уже успели скинуть с себя выпускные наряды. Раздался громкий плеск воды — Тео нырнул в озеро с мостика. — Сейчас. Вы пока заходите. Расскажете, как водичка, — ответил Малфой, а затем снял с себя пиджак и постелил на траву. — Садись. — Может, не надо. — Как хочешь, — он демонстративно уселся прямо на траву рядом со своим пиджаком. — Всегда добиваешься своего? — Гермиона аккуратно присела на его пиджак и начала расстегивать туфли. — Не думаю, — тихо ответил он. Рассветное небо заливало все пространство ягодным джемом, который светлел на глазах и превращался в апельсиновый крем. Пахло влажной землей, стоячей водой, но больше всего — цветущей жимолостью, которая источала вокруг пьянящий сладкий аромат ванили, меда, солнца и лета. Густой сиропный рассвет медленно перетекал в тонкое зарево над горизонтом, жидкое золото концентрировалось в небе и разливалось по воде. Гермиона запустила пальцы рук и ног во влажную, уже слегка подпаленную летним зноем траву. Воздух был прохладным и свежим. Подул легкий ветерок, и по коже пробежала волна мурашек, от утренней прохлады, конечно же. Она собрала всю хрупкую решимость и медленно, но очень четко произнесла: — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной. Тут же почувствовала, как взгляд Малфоя обжег ее щеку. Она не собиралась смотреть на него в ответ. Нет. Она не настолько глупа. Не настолько бесстрашна. — Мне кажется, ты извратил все мое существо. Но я хотела этого. В глубине души я хотела этого. Всего. Кроме ненависти. Потому что больнее, чем ненавидеть тебя, может быть только одно. И как бы ни было больно тебя ненавидеть, это все равно гораздо, гораздо проще, чем… И я бы откатила все назад, Драко, честно. Но я не могу, — она сделала паузу, чтобы набрать воздуха и продолжить: — Я люблю тебя. Я люблю тебя за то же, за что и ненавижу. Просто за то, кто ты, и за то, как изменил меня. Может, я сама изменилась рядом с тобой, я не знаю. Но я просто знаю, что люблю тебя, и, наверное, всегда буду любить. И пусть мы не брат и сестра по крови, и слава богу, конечно, — она издала нервный смешок. — Таргариен среди нас только один. Черт, что я несу. При чем тут… В общем, я чувствую связь с тобой, которая сильнее, чем мы, больше, чем мы. Как будто не мы это выбрали, потому что любовь действительно невозможно выбрать. Наверное, это единственное, что просто возникает само. И невозможно заставить человека чувствовать или не чувствовать. Но, боже, как я рада, что это случилось. Что это был ты. Моя первая любовь. И ничто этого не изменит теперь. Все уже случилось. Поэтому мне очень важно, чтобы ты знал. С ее глаз скатилась пара слез, но она их даже не заметила, вообще не почувствовала. Он молчал, поэтому она продолжила говорить: — Я просто хочу, чтобы ты больше радовался, чтобы наслаждался жизнью, чтобы продолжал расти. Искренне хочу этого. Чтобы был здоровым и сильным, чтобы получал то, чего хочешь. Он издал тихий, практически неразличимый смешок. — Ну где вы там? — крикнул Тео из воды. — Достали уже сидеть на берегу, — капризно добавила Панси. Гермиона заметила, как Тео держал Луну на руках в воде. Это было чем-то новым. — Да подожди ты секунду, мать вашу! — со злостью проорал в ответ Малфой. Гермиона подождала еще несколько мгновений. Ей не нужно было ответа, она даже еще не закончила говорить. Но в солнечном сплетении уже затянуло столь знакомой вакуумной болью и заныло между ребер, в самом центре существа. — И я очень благодарна тебе. Правда. За все те мысли и стороны, которые открыла в себе, пока ты был рядом. И я очень надеюсь, ты встретишь правильного человека… — Нет, — он резко перебил ее. — Ну, значит, неправильного, — очередной ее нервный смешок. — Просто знай, что ты поцеловал мою душу. И береги себя, пожалуйста. Я люблю тебя, Драко. Он все еще молчал. Она посмотрела на его руки и увидела, что он играл с оторванной травинкой. — Ты ничего не скажешь? Не то чтобы я ждала. Гермиона почувствовала, как он обнял ее за плечо, и все-таки повернулась к нему, встретилась с его серьезным, спокойным и очень внимательным взглядом. Сердце пропустило несколько ударов, она боялась моргнуть. Вот сейчас он скажет ей какую-то гадость в ответ. Вульгарную пошлость, что-то про жесткий секс или колкость насчет того, какая она наивная идеалистка. А может, и то и другое вместе. На горизонте показались первые лучи солнца, и они подожгли серебряным огнем пряди его волос, так что Гермионе пришлось немного прищурить глаза. Серебро с золотыми всполохами в самом центре его радужек. Она окончательно прикрыла глаза и собралась упасть, приготовилась к боли, как вдруг услышала: — Я тоже люблю тебя, Гермиона. В последний момент он поймал ее. И накрыл губы мягким поцелуем. Рассветное солнце осветило их силуэты розовым золотом.