Хунни и Вонни в гробу

      – «... Не могу я! Быть довольным! Все хочу, и хочу, и хочу, и хочу! Но не в силах! Не могу я!» – во весь голос напевал Чонвон, без устали тряся головой под бэнгер «The Rolling Stones», звучавший по радио, и отстукивая ритм по рулю.       Его настроение заметно улучшилось, когда, во второй половине дня, они пересекли границу между штатами и въехали в Алабаму, а между делом, кроме того, заправились пивком, распитым из одной тары на двоих. Сонхун, сморенный хмелем, подремывал, и ему вокализы мелкого ничуть не мешали. Напротив – даже привносили свое очарование в общую обстановку. Денег у них осталось откровенно мало, и если в ближайшее время им не попадется какая-нибудь «темка», на которой можно будет разжиться, то въезжать им в Мексику с голыми задницами.       Ну, а впрочем, где наша не пропадала. Подобный способ мышления казался им вполне соответственным тому, как они шли по жизни. Начнешь привязываться к местам или вещам – станешь их заложником. Так зачем же было намеренно себя обременять?       – Хей, брательник, – весело спросил Чонвон, вдруг прислушавшись к латиноамериканским мотивам, зазвучавшим далее из магнитолы. – Скажи-ка мне, как у тебя с испанским?       – Думаешь, тебе понадобится что-то кроме «Hola», «Mierda» или «Un taco por favor»? – поддел его старший, и сам особо не блиставший познаниями языка той страны, где им предстояло кантоваться какое-то время – а может, и осесть на неопределенный срок, кто знает. – Или твой словарный запас обширнее аж на целых пару фраз?       – Hijo de puta, – издевательски бросил ему мальчишка, по существу, и впрямь едва ли знавший что-то кроме нескольких предложений и отдельных слов. – Посмотрю я на тебя, как запоешь, когда местные ткнут тебе ствол в пузо и скажут гнать бабки, а ты ни бельмеса.       – От Hijo de puta слышу, – не остался тот в долгу, оскалив в усмешке клыки, что вкупе с болезненной бледностью кожи и острыми чертами лица делали его похожим на вампира (хотя кто и был настоящим вампиренышем, особенно энергетическим, так это Чонвон). – Если в тебя ткнут ствол, ты сразу поймешь, что от тебя требуется.       – Резонно, – неожиданно согласился с ним младший, и тон его стал гадливо-пошляцким донельзя. – Хотя я, может, был бы и не против познакомиться с инструментом какого-нибудь горячего мексиканца.       Опустив ничего не значившую шутку, он мерзко захихикал, на что Сонхун, весь вспыхнув, пнул его кресло:       – Мало было извращенца, который на тебя влез в этой тачке?       – Ревнуешь, братик? – тут же расплылся в скабрезной улыбочке довольный как слон младший. – Не отвечай, знаю. Ревнуешь. Поэтому нас теперь здесь не трое, а двое.       – Всех твоих мексикашек ждет та же участь, так что только попробуй начать крутить перед кем-то хвостом.       – Ну-ну, сладкий, не заводись. Но разве мы можем...       Он не договорил, дернувшись точно ошпаренный и резко затормозив: на дорогу вдруг, как из ниоткуда, выбежал парень, выглядевший, словно прямиком с панели. Размалеванный, в леопардовой расстегнутой рубашке и белым топом под ней, в потертых, продранных джинсах, он выглядел в свете фар в спустившейся к тому времени темноте будто загнанный олень – распахнутый, перепуганный взгляд и абсолютно жалкое выражение лица. Он замахал руками, останавливая путников, и когда шевроле перед ним остановился, он быстро подбежал к водителю:       – Выручите, а? Пожалуйста! За мной гонятся, мне нужно оторваться!       Честно говоря, смотрелся и звучал он как типичнейший торчок, от которого они явно поимеют неприятностей полный ворох, однако в моменте Чонвон настолько обалдел от этого явления, что почему-то решил помочь этому доходяге. Быть может, оттого, что они с Сонхуном сами еще совсем недавно искали у Вселенной поддержки, и потому теперь, коль скоро разжились личным транспортом, могли бы воздать кармический долг (хотя во всю эту религиозную муть он не верил).       – Спасибо! Спасибо большущее! – просиял парень и сиганул через дверцу, с грохотом приземляясь на заднее сиденье. – Лишь бы на хвост не сели!       Но только его костлявая задница, обтянутая джинсами, плюхнулась рядом с Сонхуном, как Чонвон уже с силой вдавил педаль в пол, отчего тачка, взвизгнув шинами, вновь устремилась вперед по трассе.       Паренька звали Джейк, и он в самом деле оказался наркошей: слишком уже характерно у него тряслись руки и бегал взгляд. Ну и, когда он стянул с себя рубашку, желая освежить на вечернем ветру свой вспотевший тщедушный торс, то в сгибах локтей у него можно было увидеть метки, столь регулярно поновляемые, что почти черные. Незавидная, однако, его ждала участь: долго героинщики обычно не живут.       – От кого убегал? – поинтересовался Чонвон как бы между прочим, пока Джейк, зажав зубами сигарету, перетряхивал свой небольшой кожаный рюкзак песочного цвета.       Сонхун, смекнув, что могло быть предметом поиска, протянул ему свою зажигалку, и это заставило парня обратить на него уж как-то слишком заблестевший в благодарности взгляд. Но Чонвон, благо, этого не видел, и жест углядел только тот, кому он предназначался. Джейк подался ближе, и Сонхун чиркнул зажигалкой, после чего преследуемый со вкусом затянулся раскуренной сигаретой. Табак был, вероятно, самым безопасным из его увлечений.       – Тусил я тут, в общем, в одном байкерском баре, – поделился он, немало порадовавшись, что ему, словоохотливому, будет, с кем поболтать. – Ну, из тех, что вдоль трассы... Болтал с красавчиком-барменом, пил пиво... И когда я был уже немножко подшофе, до меня доебался какой-то мужик. Не понравился ему, видите ли, мой видок. Хотя я-то знаю, как такие, как они, любят переть мальчишек в очко. Предложил ему, недолго думая, трахнуться – ну, там, пар спустить, а он возьми и вспыли. Ну пиздец! – он беззаботно хохотнул. – Короче, слово за слово, как меня чуть не выебли прям там – и совсем не так, как мне бы хотелось.       Он вновь многозначительно посмотрел на Сонхуна и будто невзначай потянулся, разминаясь, демонстрируя тому свою гибкость и явственно намекая на то, что, может трахнуться он был по-прежнему не прочь.       Чонвон, на счастье последнего, не увидел и этого.       Сонхун реагировал на те потуги индифферентно: он прекрасно понимал, к чему вел Джейк, но процессу не препятствовал – быть может, из обыкновенного себялюбивого интереса, что тот выкинет следующим образом. Не расстегнет же он, в самом деле, ему ширинку и не начнет сосать, причмокивая, прямо здесь, перед его братом?       Впрочем... Чем больше Джейк чем-то делился с ним(и), со смехом рассказывая о своих приключениях, то тут, то там, то с одним, то с другим, тем крепче он убеждался в том, что все какие бы то ни было общечеловеческие нормы приличия эта сторчавшаяся потаскушка уже преступила.       Куда зашла эскалация односторонних заигрываний дальше он мог бы только гадать: через некоторое время они (ну, как они – Чонвон, бурчавший, что отсидел себе всю жопу и хотел хоть немного передохнуть от нескончаемой, осевшей тонной в легких дорожной пыли) решили сделать непродолжительную остановку в первой же попутной забегаловке, выглядевшей, впрочем, для своего провинциального местоположения вполне цивильно – хотя бы внешне. Они оставили тачку на освещенной, чистой парковке и водитель, деловито подбрасывая ключи, на правах руководящего лица повел своих пассажиров за собой внутрь.       Чонвон заказал приторно-сладкий молочный коктейль с пеной сливок и венчавшей ее вишенкой, Сонхун взял луковые колечки, настолько горячие, что притронуться по первости к ним было пыткой, а Джейк, вытряхнув из джинсов какую-то мелочь, наскреб на пакетик обжаренной в прогорклом масле картошки фри, хотя по итогу вытянул из него всего несколько размякших палочек. Трапеза была скудна, но и едоки не то, чтобы отличались зверским аппетитом. Да и рассиживаться они не собирались.       – Пойду, поссу, – неизящно сообщил в какой-то момент Джейк своим попутчикам и отправился в уборную.       Чонвон, проводив его взглядом и отметив, что тот подхватил свой рюкзачишко, лишь едко усмехнулся:       – Герою на один подвиг, а? Будет смешно, если он передознется прямо в сортире.       – Такой таракан, пока не скурвится окончательно, не сдохнет, – заметил Сонхун, держа меж зубами зубочистку на манер соломинки, как мог бы делать его вымышленный ковбой-близнец. – Если еще и успеет дать кому-нибудь в нуждике, пока мы его ждем, то, считай, выполнена программа максимум: не пропустит ни одного хуя.       – На твой уже тоже нацелился? – поддел его Чонвон, забавляясь, но стоило только Сонхуну характерно ухмыльнуться, ничего не отрицая, как вмиг вся веселость слетела с его лица, и в черных глазах мелькнуло что-то ну очень нехорошее. – Сонхун? Эта блядь намекала тебе на секс?       Тот же с ответом не спешил, явно наслаждаясь моментом. Предвкушение последующей реакции младшего бурлило в нем сладким терпким варевом, как горячее вино, которое охмеляет крепче и убийственнее любой спиртяги. Когда Чонвон становился бешеным и неуправляемым, его захватывало ощущение заигрывания с диким животным. Их цирковые тигры – и те были смирнее и покладистее.       И потому он, возжелав подергать эту кошку за усы еще немного, так ему и не ответил.       Тогда Чонвон резко выдернул у него изо рта зубочистку и с силой вмазал ею по столу в опасной близости с ладонью брата, лежавшей тыльной стороной вверх. Не будь у Сонхуна отточенной реакции, благодаря которой он одернул руку, ему могло быть очень больно.       – Я тебе шутки, что ли, шучу, а, братик? – задал Чонвон вопрос спокойным и негромким, но оттого вдвойне пугающим голосом. – Этот сученыш хочет с тобой трахнуться?       – Угомонись, – наконец, снизошел Сонхун до ответа, храня на лице непринужденно-благостное выражение, точно это его ни капли не интересовало. – Ну, хочет какая-то шлюха попрыгать у меня на члене. Мне-то на ее похуй. Чтобы что, схлопотать триппер и лобковые вши на Рождество? Спасибо, Санта, мне лучше полный носок углей.       – Тогда за каким хером ты еще ему не вломил? – Чонвон был неумолим в своих допытываниях; войдя в раж, он подался к старшему еще ближе, благо, они сидели на одном маленьком круглом диванчике, скрипящем и потертом, и ничто не помешало ему грубо ткнуть брату в грудь, утверждая свою правоту и свою над ним власть. – О, я скажу, почему. Потому что тебе, блять, все это нравилось. Эстет хуев, еще строит из себя, что ему по барабану. Что, нравится, когда на тебя вешаются? Когда ноги перед тобой раздвигают? Блять, ты реально сожрешь даже ошметки, если их тебе кинут.       Сонхун прищурился:       – Ну, раздвинь ты – может, тоже понравится, раз я такой ублюдок.       Чонвона было таким не запугать. Помолчав буквально с пару мгновений, словно оценивая сказанное, он вскинул подбородок:       – Яиц хватит с мной связаться?       – Я, блять, порву тебя, мелочь пиздливая, – ответствовал ему на то Сонхун – и речь совершенно точно шла не о каком-либо рукоприкладстве в прямом его значении.       Как ни удивительно, но после этого Чонвон даже немного присмирел. Нет, отнюдь не потому, что услышанное произвело на него пугающее воздействие: напротив, его губы тронула чрезвычайно удовлетворенная улыбка, как если бы угроза думалась ему отличным времяпрепровождением. Впрочем, с тем, что они уже сосались, и обоим это, очевидно, понравилось, уж о ебле друг с другом им рассуждать было нисколько не противно.       А с блядиной, которая посмела строить глазки его брату надо было кончать. У Чонвона чесались руки сделать это немедленно: вот прям пойти за ним в сортир и задушить, удерживая до раскрасневшегося лица, отчаянного сипения и слюней изо рта. Шея у Джейка тохонькая, цыплячья – раз плюнуть переломить такую.       И все же бросаться с места в карьер и поддаваться на первичный иррациональный порыв Чонвон не стал, хотя обыкновенно какие-либо обдуманные решения были не про него. Сейчас дела обстояли немного иначе, а потому он и поступит по-другому – и отнюдь не так милосердно, как если бы крепкой сцепкой рук заставил Джейка задыхаться или даже просто запихал бы его голову в обосранный унитаз. Похотливый барыга Хисын-Эван сдох, когда решил присунуть свой стручок малолетке в своей тачке, так заслуживала ли иной участи маленькая шалава, решившая опробовать член парня, который уже был занят, пусть даже собственным братом?       План пришел в исполнение в тот момент, когда вся троица вновь села в тачку, дабы продолжить свой путь как ни в чем не бывало. Чонвон благоразумно не подавал виду, хотя тень улыбки на его лице можно было принять за маньяческую, и потому не воспротивился, когда пассажиры заняли прежние места. Ничего, ничего. Всему свое время. Сонхун знал, что тот вознамерился сделать – нетрудно было догадаться, учитывая, какой уничтожающей все вокруг яростью полыхнули его ночные глаза при том их разговоре один на один. Ну и, собственно, потому, что после этого он потребовал у него нож, просто раскрывая ладонь, как если бы капризный ребенок просил сладость. Сладость или гадость – в их случае, скорее, второе.       Джейк, разумеется, не догадывался ни о чем: он так охренительно вмазался, что пребывал в настоящей нирване, блаженно улыбаясь и млея.       – Звезды просто чума-а-а... – поделился он сим высокоинтеллектуальным заключением со своими новыми знакомыми. – Просто ебануться...       Ничего не занимало его в тот момент, больше походивший на нескончаемый тоннель, по которому он, ширнувшийся, катился. Это было последним счастливым зрелищем в его жизни, быстротечной и бесполезной, потому что чуть позже Чонвон крутанул руль вбок и съехал с трассы в лесополосу, в глухие и темные заросшие дебри, место, как нельзя лучше подходящее для свершения задуманного им акта возмездия. «Для потрошения кишок одному дырявому педику», как более красочно выразился бы сам исполнитель.       Поначалу Джейк, по-прежнему едва стоявший на бренной земле от своей наркотической окрыленности, счел, что, ну, мало ли, кому-то понадобилось в кустики или типа того, но когда Чонвон, хлопнув дверцей, подошел к нему и грубо выволок за локоть, больно занывший из-за недавней инъекции, начал понимать, что, кажется, пахнет жареным – и совсем не так же приятно, как в той забегаловке, где стоял невыветриваемый соленый запах бекона и жженого масла с луком, пускай еда уже давно была для него не одним из удовольствий, а необходимым топливом. Порой он ел, не понимая и не ощущая вкуса – ибо куда отчетливее он чувствовал все богатство привкуса иных веществ.       – Чувак, это больно, – прогундосил он, неприязненно поморщившись, но тот и не думал извиняться:       – Правда? Ну, тогда сейчас тебе станет не просто «больно», а «очень больно», – заверил его Чонвон и тут же принялся со всех своих недюжинных сил избивать его, схватив как оторопевшего кутенка и швырнув наземь.       – Сука, ты что творишь?! Мне больно, блять! Пусти меня, ебнутый! – только и завопил тот, тщетно пытаясь прикрыться руками, но Чонвон бил по животу с неутолимой жестокостью, даже не думая как-либо сбавлять накал.       – А давно ли сливные дырки у нас стали иметь право голоса, а? – елейным голосом осведомился тот, а после грубо вжал ногой голову своей жертвы, наступая на нее. – Вот же тварь. Я, значит, позволил ему сесть к нам в тачку, а он решил ноги раздвинуть перед моим братом. Да я за Сонхуна тебя по стенке размажу, шалава! – с этими словами, еще пуще багровея от злости, он вдавил ботинок в щеку Джейка, отчего тот истошно заорал от боли и страха:       – Я не буду к нему лезть, честно! Только отпусти, пожалуйста!       – Какой вежливый стал, – зло усмехнулся Чонвон, перекатывая его лицо под своей подошвой, точно это был мяч. – Но, честно говоря, мне посрать на то, о чем ты там говоришь. Я уже решил, что сделаю с тобой, поганая шлюха.       В ошалевшем от ужаса мозгу Джейка, в той его части, что еще не была порушена постоянным употреблением, блеснула хлипкая надежда на то, что его изобьют – ну, или трахнут, как уже делали хуй знает кто хер знает сколько раз и фиг знает где.       В крепко стиснутом кулаке Чонвона блеснул охотничий нож, орудие жестокой расправы над прежним дерзнувшим влезть в противоестественную гармонию двух братьев – ибо выходило, что связь их тем крепче, чем большим количеством крови она скреплена.       Джейк хрипел, сипел и орал как долбаный поросенок, когда Чонвон, давя теперь ему ногой на шею, бил его ножом в живот. В отличие от своего брата, хладнокровно нанесшего один-единственный смертельный удар их прежнему водителю, он полосовал несчастного наркошу с пылом мясника, одновременно и наказывая не в меру зарвавшегося, и упиваясь своим положением, и подкармливая внутреннего зверя, стремившегося на волю из своей клетки. Убивать, на самом деле, классно – это потрясающе, страстно и горячо, как круживший голову алкоголь, как бурливший взрывом шампанского азарт победы, как схождение двух тел за плотским наслаждением. Их с Сонхуном безумство на двоих.       – Нравится, братик? Видеть, как кто-то убивает ради тебя? – оторвавшись от своего занятия, спросил Чонвон голосом, полным звонкого веселья.       Он отлично знал, что все это время Сонхун наблюдал за ним, опершись о капот и скрестив на груди руки. Часто дышавший от захватившего воодушевления, с взъерошенной челкой, с перепачканными кровью руками, лицом и голыми ляжками, он был столь упоительно хорош собой, столь возбуждающ до звона в яйцах, что член Сонхуна, и без того напрягшийся от разыгравшейся перед ним сцены, требовательно дернулся, упираясь в ширинку. Это же заметил и сам объект сексуального желания, довольно усмехаясь и тыльной стороной ладони вытирая нос, тем самым марая и его:       – Псих.       Но затем же, оставив нож задорно торчать из разверзшегося нутра вспоротого Джейка, он устремился к старшему, движимый порывом схожего толка, потому как, приблизившись, он сошелся с ним жадным, агрессивным поцелуем, сотворенным ныне под воздействием не синтетической, а естественной их сумасшедшей химии. Пожалуй, они оба в самом деле немного тронулись умом, но каких-либо сожалений у них не было, и в свою личную бездну они готовы были стремительно падать все глубже и глубже.       Сонхун, изголодавшийся и жаждавший, почти рычал, не целуя – пожирая собственного брата, и, дав рукам волю, ощупывал его, терся, прижимал к себе, лез под кофту, где сжимал почти до ломоты ребра и талию, словно доселе не прикасался к ним вовсе, пусть даже на совместных выступлениях. Он уже не скрывал, насколько хотел младшего, и Чонвон отвечал на его требования близости с большой охотой, удовлетворенный тем, какой сумел разжечь пожарище и сделать это, по сути, лишь просто в достаточной мере надавив.       И уж если кто и принимал решения в их дуэте, так это он – всегда так было, даром, что Сонхун взрослее. Не медля больше ни мгновения, Чонвон опустился перед ним на колени, не обращая ровным счетом никакого внимания на то, как те перепачкаются травой и землей, и ловкие его пальцы уверенно занялись ширинкой драных черных джинсов, доставая затем вожделенный член, до того знакомый ему лишь по очертаниям через одежду, но орально – еще никогда. Досаднейшее упущение. Ну, зато теперь он мог хорошенько его опробовать.       Он, честно признаться, был даже не в силах как-либо долго изводить Сонхуна, мучить его или дразнить: при виде крепкого набухшего ствола прямо перед лицом он ощутил себя слюнявым животным, и все в нем затребовало взять его в рот как можно скорее, обхватить губами, вобрать, чтобы хуй грубо уткнулся ему в глотку, а с подбородка у него текла слюна. Прямо сейчас, сию же минуту, немедленно. Он почти физически испытал это острое желание, от которого чуть ли не заскулил, и потому за дело, вцепившись в братнины бедра, принялся сразу – к вящему удовольствию самого Сонхуна, конечно же, мечтавшего отъебать братика как можно глубже и жестче. За все его мерзкие словечки, за непокорный норов, за вечное, непреходящее чувство собственного величия и безграничное самодовольство.       С другой стороны, именно такого Чонвона Сонхун и знал всю жизнь, и именно такой Чонвон пробудил в нем все низкое и темное, что толкнуло их друг к другу, и отчего прямо сейчас он орально имел его, толкаясь бедрами навстречу и думая только о том, как восхитителен этот блядский рот, умевший так ядовито злословить и так умопомрачительно сосать.       – ... Слышишь, Хунни? – прервался вдруг тот, потираясь о влажный ствол и глядя на старшего внизу вверх. – Позволишь еще хоть раз какой-то шлюхе с трассы флиртовать с тобой – и я отгрызу тебе твой сочный хер. Ты меня понял?       – Блять, Чонвон... – только и простонал тот, готовый пообещать ему хоть что – пусть только бы тот продолжил. – Да... Как скажешь...       – Хороший мальчик, – промурлыкал Чонвон и с таким упоением продолжил сосать, попутно сминая партнеру его полные спермы яйца, что Сонхун, содрогнувшись всем телом от разряда сумасшедшего наслаждения, понял, что больше попросту не выдержит.       В следующие мгновения он, схватив Чонвона за волосы, так жестко натянул его на член, что тот глухо закашлялся, но все же позволил воспользоваться им по прямому назначению и спустить в рот горячую сперму – горьковатую и чуть вязкую, но обильную настолько, что мальчишка резко от него отстранился, глухо закашлявшись и обтирая рот рукавом кофты.       – У меня твоя конча чуть из ушей не пошла, чепушила! – сердито заявил тот, но едва ли он собрался всерьез предъявлять что-то старшему, потому как следующую фразу он произнес с ехидным смешком. – Всегда столько сливаешь или для меня скопил?       – Ты, блять, просто невозможный, – произнес Сонхун, оглушительно изможденный после волны эйфории, накрывшей его не хуже вчерашних колес.       Чонвон же, на время удовлетворившийся своей властью и большим болтом, побывавшим у него за щекой, был сама деятельность и, встав со своих невероятно грязных колен и наспех их отряхнув, сказал:       – Погнали делами заниматься.       – Какими? – лениво отозвался Сонхун, заправляя обмякший член в трусы. – Ты же, ну... Разве не все сделал, что хотел с этой давалкой?       – Не все, – ангельски улыбнулся Чонвон и, подходя к Джейку и извлекая из супа его внутренностей окровавленный нож, подкинул его в воздух. – Я хочу разделать его, как индюшку. Хэллоуин с глазами Эвана мы уже отметили, не за горами день Благодарения.       Этому зверству Сонхун уже, пожалуй, даже и не удивился. Ну, в самом деле, почему бы и нет? Ни на один праздник не обойтись без торжественной трапезы. Правда, эта пташка больно уж костлява, и если что из нее и готовить, так это постный бульон для болеющих. Ну, с философской точки зрения, они с Чонвоном вполне себе больны. Но болен и окружающий их мир, громадный, бездушный и хаотичный. А они – продукты своего времени, которое горит от многочисленных протестов за гражданские права и против войны во Вьетнаме, сдабриваемое полицейским насилием, истинно американской штукой, прямо как вишневый пирог.       Чонвон сготовил бы этот пирог из кровавых кишок и сдобрил бы его спермой, что в целом, в общем-то, даже тождественно.       И пока старший смиренно держал труп, словно тот, как по волшебству, в следующий миг смог бы встать на свои две и сбежать от парочки палачей, младший, ухватившись за волосы их игрушки, с упоением отпиливал ножом ей голову. По шее лезвие шло легко, орошая все вокруг сочившейся из свежего мяса кровью. Затруднение возникло только в сочленении позвонков, но и тут Чонвон, обладавший недюжинной силой, проявил чудеса сноровки, вогнав нож в промежуток между парой их и резко ударив по рукояти, чтобы затем переломить кости голыми руками.       – Победа, – выдохнул он, не без любопытства разглядывая плоды своих трудов.       – Планируешь кромсать его всего? – будничным тоном поинтересовался Сонхун, которого, на удивление, не трогал вид чужих вывернутых недр и не тянуло сблевать прямо здесь же, каковой позыв он смутно ощутил, в бессознательном состоянии углядев вспоротого Хисына во время их прошлой вечеринки.       Чонвон воодушевленно закивал и добавил:       – Помнишь, мы играли в «Операцию»?       – Это которую мы спиздили из магазина?       – Ага. Скажи же, это почти то же самое? Только у нас нет сигналки, и поэтому можно вынимать ему кишки как угодно и ничего не загудит.       Он вдруг прыснул со смеху, выглядя таким счастливым, точно ребенок, получивший долгожданный подарок. Сюр, да и только, что и говорить. Но, справедливости ради, сюр и впрямь очень смешной. «Внутренности Джейка», эксклюзивное одноразовое издание. Сонхун не мог не улыбнуться, заражаясь чужим настроением.       Однако затем он вдруг насторожился, прислушиваясь к неясному шуму издалека: постепенно тот становился явственнее, и вскоре его можно было полноценно различить. Кто-то, как и они, для чего-то решил воспользоваться съездом, и по гравию захрустела резина шин.       Надо было срочно рвать когти. Или, наоборот, затаиться – если, конечно, новоприбывшим не взбредет в голову идти в чащу, где обосновались двое перемазанных кровью братцев и где, скрывшись за деревьями, те оставили краденую тачку. Вот сюрприз-то будет! Сидят два гоблина, скорчившиеся над перепаханным трупом и зыркают снизу вверх на вторженцев глазами из темноты, круглыми как пенни, как будто, пока они сидели в сортире, кто-то резко дернул за ручку и открыл дверь. Бу! Охуеют все.       Только было начавший пилить Джейку руку, Чонвон предусмотрительно убрал нож в задний карман своих шортов. Мотор чужой машины приглушился всего в нескольких метрах от них, на расстоянии, достаточном для того, чтобы, при желании, разглядеть нежданных гостей, но при этом не быть ими обнаруженными. Чонвон переглянулся с Сонхуном, мол, и как теперь со всем этим мясным ассортиментом, на что тот, хмуривший густые брови, помотал головой, дескать, что бы ты там ни задумал, сиди и не рыпайся.       Но как было усидеть на одном месте такому шкоднику! Чонвон, снедаемый любопытством (и, видимо, проживавший, как кот, какую-то там свою жизнь – и потому такой бесстрашный), принялся тихонько ползти к кустам, из-за которых можно было рассмотреть приехавших ближе и сделать вывод о том, кто и за какой нуждой сюда решил заявиться. Сонхун, проклявший все на свете, тем не менее, зашуршал за ним следом, в силу сложения и роста не такой компактный и ловкий. На самом деле, он тоже был не прочь поглядеть, кого принесла нелегкая.       Нелегкая принесла полицейскую тачку, и только увидев ее хорошо знакомый черно-белый окрас, Сонхун вмиг похолодел, прогоняя в голове самые плохие сценарии дальнейшего развития событий. Выследили, значит. Поэтому спецом не включили мигалку – чтоб не спугнуть. Теперь им точно крышка: раз ускользнули из лап правосудия, два, столкнувшись с беспечным патрульным, а теперь, на третий раз, легавые быстро возьмут их на «горяченьком», со жмуром с пылу с жару. Бежать, что ли? Но куда, как, с чем?       Пока он лихорадочно раздумывал о том, как они с мелким отправятся по этапу, из салона, хлопнув дверьми, вышли двое копов, высокий как жердь брюнет и коренастый загорелый блондин, ростом доходивший своему напарнику по плечо. Сонхун ожидал, что в следующий миг кто-то из них достанет из кармана фонарик и, направив его, включенный, прямиком на них, скажет что-то типа «эй, вы, двое, на выход», но произошло нечто совершенно поразительное, что заставило его и вовсе оторопеть от увиденного.       – Охуе-е-еть, – расплылся в улыбке развеселившийся Чонвон, едва не присвистнув.       И было от чего: вместо того, чтобы вершить правосудие и ловить юных потрошителей проституток и барыг, парочка служителей закона, не удосужившись даже бегло оглядеться вокруг, вдруг припала друг к другу и принялась страстно целоваться – по всей вероятности, успев накопить пыла за время совместного дежурства без возможности позволить себе лишнего на работе, чтобы не пошли слухи. Только и оставалось, что шкериться по таким вот чащобам.       – Ники... Я так тебя хочу, – простонал блондин, поплывший от напористого партнера, только так залапавшего его за сочную от сидячей работы задницу.       – Блять, Джей... – отозвался брюнет, насилу оторвавшийся от своего прежнего занятия, чтобы дать полюбовнику повернуться к нему спиной за известно чем и расстегнуть на нем форменные брюки, затем спуская их. – Может, без резинок? Хочу вставить тебе без этой херни...       – Ну нет, – воспротивился Джей. – Ты что, не взял с собой?       – Да взял, взял, – буркнул Ники, несколько недовольный тем, каких тесных ощущений его вновь лишили. – Вечно ты против...       – О, нет, – негромко заныл Чонвон со своего наблюдательного пункта, глядя на то, как коп по имени Ники раскатывал по длине своего весьма внушительного члена мокрый гондон. – Пиздец, они реально будут ща трахаться. Мои глаза, блять.       – Ну, а кто сюда приполз, – мстительно усмехнулся Сонхун, и сам, справедливости ради, не желая лицезреть чужие соития. – Терпи теперь и сиди тихо.       Чонвон засопел как еж, но, несмотря на все свои недовольства, продолжил просмотр импровизированной порнухи на свежем воздухе, не отводя глаз и не затыкая уши.       А вот Сонхун старался отвлечься на что угодно, лишь бы не слышать влажные хлюпанья смазки, шлепки яиц о задницу и глухие, не особенно тщательно подавляемые с обеих сторон стоны. Не только потому, что исходили они непонятно от кого, а перевозбуждаться от потной ебли двух полицаев не входило в ряд его сексуальных фантазий: главным образом, все это толкало его на мысли вполне себе закономерного толка, ведь, по сути, они с Чонвоном могли бы заняться тем же. Честно говоря, пелена похоти, ненадолго подспавшая с его чресел, не исчезла насовсем, и за отсосом ему, может, хотелось бы продолжить.       Он, по правде, даже думал о том, что когда его брат наиграется с трупом, то они могли бы заняться сексом, и с тем вовсю представлял, как тот дал бы ему на заднем сиденье их тачки. Чонвон маленький, шустрый и гибкий – уж он-то знает, насколько, выполнявший с ним акробатические трюки многие годы подряд. Сладкая же парочка, начавшая сношаться у них на глазах, как кролики, внесла в его стройный план свои правки, и потому теперь он вынужден был слушать пошляцкие комментарии мелкого, отмечавшего, что «нормально темненький его прет» или «нихуево там у блондинчика, наверное, жопа раздолбана» все прочее в подобном духе.       Но, вообще-то, это было невыносимо.       – Блять, когда эти глиномесы уже съебутся, нахуй? – заныл Чонвон, когда, после своего непродолжительного совокупления ненасытная парочка вновь принялась сосаться.       – Ладно тебе, – вдруг неожиданно миролюбиво прозвучал Сонхун. – Кажется, они правда любят друг друга, или типа того.       – Ага, так любят, что у блондинчика на пальце кольцо, – ядовито парировал на это младший (и как только сумел разглядеть?). – И после того, как его смачно выебали в очко, он сейчас вернется домой, поцелует в лоб спящих жену и детей как примерный семьянин, а за их спинами продолжит сосать у своего дружка. Настоящие традиционные ценности.       – Так говоришь, будто тебе не посрать на его бабу.       – Да посрать, конечно. На самом деле, я просто злобничаю, потому что хочу свалить отсюда. И еще есть хочется. Одним твоим белком сыт не будешь.       Несмотря на очередную комедию положений, в которую они вляпались, Чонвон сохранял вполне себе позитивное мышление. Он одарил брата насмешливой улыбкой, бросив на него игривый взгляд, в котором читалось дерзкое, не свойственное ситуации веселье, будто это не их тут могут запалить в любой момент в самом что ни на есть компрометирующем виде. Просто психопат, честное слово. Или, наоборот, самый здравомыслящий из них?       Выдыхает со спокойной душой Сонхун только после того, как любвеобильная парочка, наконец, уезжает: одной проблемой меньше. Самым удивительным образом они опять обошлись малой кровью – если не считать тех ее обильных ручьев, растекавшихся бурыми потоками из-под зверски изувеченного тела Джейка.       Он предлагает как можно скорее последовать примеру полицейских и продолжить путь к границе, пока сюда не пожаловали еще какие-нибудь голубки, и Чонвон соглашается с ним, но предупреждает, что для начала нужно будет погрузить труп в багажник – чтобы выкинуть его где-нибудь по пути через Алабаму, которую они сейчас проезжают. На вопрос, почему они не могут просто бросить обезглавленную тушу здесь, чтобы не париться над ее ликвидацией, Чонвон отвечает вполне лаконично: «Потому что». Почему? Да потому что.       Сонхун с ним даже не спорит, думая, что еще безумнее стать этот вечерок уже просто не сможет.       Правда, когда они открывают багажник, ему кажется, что с выводами он все-таки поторопился. Чонвон не сразу комментирует увиденное, но в его охуевшем молчании отчетливо слышится: «Пиздануться».       Как оказалось, все это время они ездили с нехилым весом белого порошка. Господин Эван был не просто мелким барыгой, а по-настоящему крупным воротилой в своем деле. Рядом со «снежными» приисками уютно устроились несколько начищенных пушек, а вишенкой на торте этого картельного безобразия стало множество выпавших из расстегнувшейся сумки полароидных снимков, на которых легко можно было разглядеть моделей, чей возраст совершенно точно исчислялся в однозначных числах. Их всех возможных вариантов их подхватил наркобарон, баловавшийся, среди прочего, порнухой с малолетками. И этого человека они положили одним точным ударом ножа на какой-то захудалой заправке, после чего Чонвон поковырялся у него во внутренностях, а наутро его отведали дикие шакалы. Как будто вполне закономерный финал, хотя едва ли сам Хисын мечтал уйти из жизни подобным образом. То ли дело в какой-нибудь бандитской перестрелке от шота в башку или от сердечного приступа на мексиканской пиздюхе с тугой щелкой!       В общем, частично порубленный в фарш труп спидозной сторчавшейся давалки стал достойным довершением этой выставки человеческих пороков в рамках одного багажника.       Сонхун, конечно, сказал, что не успеют они проехать и мили, как их, по закону подлости, непременно остановят и учинят досмотр, за который посадят на бутылку, а потому следовало бы выбросить все найденное к чертям, но дальновидный Чонвон огрел его по ушам:       – С ума сошел? Ты вообще представляешь, сколько все это стоит? Да нам до конца жизни хватит, ни дня не работая!       – Как ты собрался все это сбывать без связей, гений бизнеса? Или ты хочешь все это снюхать?       – Ну, все, да не все, хе-хе... Что? Шучу, епта. Уж найдем куда пристроить, чего ты струхнул?       – Так нас и ждут с распростертыми объятиями. «Ола, амигос, мы тут пришили какого-то вашего другана, будем теперь вместо него толкать вам кокс, подходим, не толпимся». У них, думаешь, этого добра у самих не хватает?       – Ты просто дубина, Сонхун, если не понимаешь, что «этого добра» никому и никогда не хватает – даже в Мексике. Тем более в Мексике. Нам так повезло!       Поняв, что спорить, бесполезно, Сонхун обреченно вздохнул и закатил глаза, но запихать в багажник труп в компанию к нелегальному сокровищу все-таки помог.