Memento mori

Поместье Фантомхайв, февраль 1888 г. Неделя после назначения. Семь дней в логове «Сторожевого Пса» научили Долорес Синнер многому. Во-первых, что титул «старшая служанка» в этом доме был синонимом «офицера по поддержанию здравого смысла среди стихийных бедствий в ливреях». Во-вторых, что её зарплата в сорок пять фунтов в год была не щедростью, а опасными деньгами, компенсацией за постоянный риск для жизни и рассудка. И в-третьих, что за каждым её вздохом, каждым движением тряпки по полированной поверхности, следила пара глаз цвета остывшей крови. Она чувствовала это наблюдение, как физический холод. Себастьян Михаэлис был вездесущ, как закон тяготения. Он появлялся в дверном проёме кухни, когда она проверяла запасы, стоял в тени лестницы, когда она инструктировала Мэйлин по поводу ухода за тонким бельем милорда, молча наблюдал из глубины коридора, когда она пыталась навести порядок после очередного «происшествия». Он не просто следил. Он изучал. Искал в её безупречных действиях изъян, в её спокойствии — притворство. Долорес решила, что лучшей маскировкой будет не полная отстранённость, а её особая версия человечности. Игра требовала динамики и действий. *** Визит Мадам Ред был подобен вторжению алого урагана в чёрно-белую гравюру поместья. Её платье цвета спелой вишни, шляпка с длинным страусиным пером и пронзительный смех заполонили пространство, оттеснив даже мрачную ауру хозяина дома. Рядом с ней, словно тень из шелка и улыбок, скользил Лау. Его затканные золотом индиговые одеяния казались экзотичнее перьев райской птицы в этой викторианской строгости. А за ним, бесшумной кошкой, следовала Лан Мао, её янтарные глаза безразлично скользили по обстановке, останавливаясь лишь на своём господине. Сиэль, сидевший в кресле у камина, терпел этот визит с видом человека, принимающего горькое, но необходимое лекарство. Анджелина Даллес была его последней кровной родственницей, и её опекунские порывы, смешанные с вульгарным флиртом и намёками на прошлые травмы, одновременно раздражали и вызывали смутную, непризнанную тоску. Себастьян, подававший чай, был воплощением безупречности, но его красные глаза, казалось, были холоднее обычного, отмечая каждое движение, каждое слово гостей. Именно в этот момент в гостиную вошла Долорес с подносом, на котором аккуратно лежали свежие салфетки и щипцы для сахара. Она сделала безупречный реверанс, её серое платье и белый передник были глотком воздуха после алой и индиговой насыщенности. «Ах, какое милое создание!» — воскликнула Мадам Ред, тут же перехватив инициативу. — «Сиэль, милый, ты и слуг теперь подбираешь с вкусом! Такая скромная прелесть. Подойди ко мне, дитя». Долорес приблизилась, опустив глаза, как и полагалось. Но когда она подняла их, чтобы принять пустую чашку из рук Мадам, между женщинами пробежал мгновенный, молниеносный контакт. Долорес увидела не просто эксцентричную аристократку. Она увидела глубокую, застарелую трещину, проходящую через всю душу Анджелины. Боль от потери, зависть, заглушённая опиумом и яркими платьями тоска, и — да, самое интересное — крошечное, тлеющее зерно. Зерно абсолютной, леденящей тьмы. Потенциал к такому насилию, которое даже на фоне дел Фантомхайва показалось бы извращённо-художественным. Интересно, — мелькнула у Долорес мысль. Очень интересно. Она на грани. Её можно подтолкнуть. «Спасибо, Мадам, — тихо сказала Долорес, и в её голосе прозвучала не обычная монотонность, а лёгкая, почти человеческая теплота. — Позвольте предложить Вам лимонное печенье. Оно хорошо оттеняет крепость этого чая». «Умница! И внимательна!» — Мадам Ред рассмеялась, и её смех был чуть резок. Её пальцы в чёрных кружевных перчатках на мгновение легли на руку Долорес, когда та ставила тарелку. Это был мимолётный, светский жест. Но Долорес позволила в этот миг тончайшей, неосязаемой нити своей собственной сущности — не Смерти в полном смысле, но её предвестия, её тени — коснуться внутренней тьмы Анджелины. Она оставила там лёгкий, незаметный след, как семя, брошенное в благодатную почву. След, который в будущем мог прорасти навязчивой идеей, одержимостью, жаждой… мести через расчленение. Возможно, эта дама ещё сыграет свою роль в грядущем спектакле Уайтчепела. «Да, служанка и вправду кажется весьма компетентной, — лениво проговорил Лау, не открывая глаз, но его улыбка стала чуть шире. — В этом доме, полном таких… ярких цветов, такая безмятежная красота дорогого стоит». Долорес, поворачиваясь к нему с подносом, встретила его скрытый взгляд. И здесь произошло нечто удивительное. Её лицо, обычно замкнутое, смягчилось. В уголках губ заплясали настоящие, живые искорки веселья, а в глазах появился открытый, почти девичий интерес. Она не опустила взгляд, а позволила ему скользнуть по его одеждам, оценивая узор. «Ваши одежды, сэр, невероятно красивы. Такое тонкое сочетание индиго и золота. Узор дракона… он символизирует силу и мудрость, не так ли?» — её голос звучал легко, без тени заискивания, с искренним любопытством. Лау приоткрыл один глаз, явно заинтригованный. «О, Вы разбираетесь в символизме моей страны, мисс…?» «Синнер, сэр. Долорес Синнер. И я лишь немного интересуюсь искусством вышивки. Ваш наряд — настоящее искусство». «Тогда Ваше тонкое восприятие делает честь не только Вам, но и Вашему господину, — флиртующим тоном парировал Лау, слегка наклоняясь к ней. — Возможно, в один из дней Вы позволите мне показать Вам другие образцы шёлков. У меня есть доступ к самым лучшим мастерским в Шанхае». «Это было бы чрезвычайно любезно с Вашей стороны, сэр», — ответила Долорес, и на её щеках появился самый настоящий, едва заметный румянец. Она играла в эту игру с лёгкостью, которая была ей несвойственна в общении с другими. Лау, с его циничным шармом и отстранённостью, был безопасен. Он не пытался её раскусить, как демон. Он просто наслаждался моментом. И она могла позволить себе расслабиться, примерить маску обычной, немного романтичной семнадцатилетней девушки. Сиэль, наблюдавший за этой сценой поверх края своей чашки, едва заметно приподнял бровь. Он видел, как его молчаливая, чудаковато-рациональная служанка внезапно ожила, засветилась изнутри. Это было странно. Непривычно. И… занимательно. Он бросил взгляд на Себастьяна. Дворецкий стоял неподвижно, как статуя, держа пустой серебряный поднос. Но Сиэль, знавший каждую микроскопическую трещинку в его маске, увидел: пальцы в белых перчатках сжали металл чуть сильнее. Челюсть была слегка напряжена. И в тех самых красных глазах, которые он старался держать опущенными, бушевало нечто новое. Это было не просто раздражение от её необычности. Это было что-то более личное, более острое. Почему? Потому что она, та самая загадка, которую он не мог разгадать, которая ставила его ни во что, вдруг раскрывалась, становилась «обычной» для какого-то постороннего китайского денди? Потому что её тепло, её эмоциональные проявления были адресованы не ему, не графу, а кому-то другому? Или дело в его задетом эго? Долорес, прекрасно чувствуя этот взгляд у себя на спине, чуть повернула голову. Их взгляды встретились на долю секунды — её тёмные, теперь ещё полные притворного веселья, и его красные, ледяные. В её глазах мелькнуло что-то вроде детского озорства. «Попался», —словно говорил этот взгляд. Вижу, как это тебе не нравится. И знаешь что? Мне от этого только веселее. Она намеренно задержалась ещё на мгновение, поправив вазу с цветами на столе рядом с Лау, позволив тому сказать ещё какую-то изящную глупость и рассмеяться в ответ тихим, искренним смешком. Этот звук, такой редкий в этих стенах, казалось, заставил воздух в комнате сгуститься. «Долорес, — холодно, но без повышения тона произнёс наконец Себастьян. Его голос прозвучал, как удар хлыста по натянутой струне. — Его светлость, возможно, нуждается в том, чтобы в его кабинете проверили окна. Они, кажется, пропускают сквозняк». Это была наглая ложь. Окна в кабинете были безупречны, как и всё остальное. Это был приказ-вызов, замаскированный под служебное поручение. Приказ удалиться. Долорес мгновенно погасила улыбку, лицо вновь стало бесстрастным и профессиональным. «Конечно, мистер Михаэлис. Сейчас же, — она сделала реверанс сначала Лау, затем Мадам Ред, потом графу. — Прошу прощения». И вышла, её шаги были бесшумны, но спина — неприступно пряма. В гостиной на секунду повисло молчание. Затем Мадам Ред снова засмеялась. «Какой строгий у тебя дворецкий, Сиэль! Совсем бедняжку замучил!» Лау лишь улыбался, доставляя чашку к губам. «Дисциплина — основа порядка. Но иногда цветок лучше растёт, когда за ним наблюдают с восхищением». Сиэль ничего не ответил. Он смотрел на закрытую дверь, а затем перевёл взгляд на Себастьяна, который с каменным лицом доливал чай Мадам. В груди графа кольнуло знакомое, тёмное удовольствие. Оранжевая плитка не просто лежала на полу. Она начала светиться. И этот свет почему-то больно резал глаза его безупречному демону. Игра становилась сложнее. А значит — интереснее. Ему не терпелось увидеть, что будет дальше.