Memento mori

Поместье Фантомхайв. Март 1888 года. Воздух в гостиной был густ, как сироп. Он пропитан ароматами духов, воска, мужского пота под крахмальными сорочками и женскими надеждами под кружевными веерами. Газовые рожки отбрасывали дрожащий свет на позолоту лепнины, на хрусталь подвесок люстр, на лица — застывшие в вежливых улыбках, скрывающих всё: от скуки до алчности. Долорес скользила между гостями, как тень, но тень, которую замечали. Слишком часто замечали. Её новое платье — тёмно-синее, с высоким воротом и длинными рукавами, строгое до неприличия — почему-то привлекало больше взглядов, чем яркие наряды дам. Быть может, дело было в том, как ткань облегала талию. Быть может, в том, как она держала голову — с достоинством, не свойственным её положению. А быть может, в том, что в этой комнате, полной фальши, она одна не притворялась. «Мисс Синнер, не будете ли вы так любезны передать леди Винтерворт чай?» — голос Себастьяна прозвучал у самого уха, тихий, ровный, идеальный. Она не вздрогнула. Она вообще никак не отреагировала на его присутствие, проходя мимо. Он наблюдал. Он всегда наблюдал. За тем, как она наклоняется, подавая чай; за тем, как её губы шевелятся, произнося вежливые фразы; за тем, как мужские взгляды скользят по её фигуре, задерживаясь там, где не должны. Он замечал всё. И это знание ложилось в его коллекцию, как очередной экспонат, ценность которого предстояло определить. Интересно, — подумал он, подавая сэру Реджинальду очередной бокал шампанского. Сколько из них осмелятся заговорить с ней напрямую? Осмеливались многие. «Очаровательное платье, мисс Синнер. Граф Фантомхайв, должно быть, очень ценит своих слуг». «Граф весьма щедр, милорд». «А вы, я вижу, не замужем? Такая юная леди, и без кольца…» «Я полностью посвящаю себя службе, милорд». «Весьма похвально. Но, знаете, в Лондоне так много возможностей для молодой, красивой девушки… покровительство, например, может открыть многие двери». «Я вполне довольна теми дверями, которые уже открыты для меня, милорд». Она была безупречна. Вежлива, но абсолютно холодна. Открыта, но недоступна. Каждый ответ звучал как нож, рукоять которого обита бархатом. Лау, наблюдавший эту сцену из кресла у камина, лениво поигрывал веером, который держал в руках — предмет, совершенно неуместный для мужчины, но ему это прощали, как прощают всё экзотическим гостям с Востока. «Интересно, что она скрывает», — продолжил Лау, складывая веер. «Все что-то скрывают. Но она… она скрывает это так искусно, что кажется абсолютно прозрачной. В этом и есть высшее искусство обмана, не находишь?» Ран Мао снова кивнула. Её мнение по этому вопросу осталось неизвестным. Мадам Ред, окружённая кольцом ухажёров, то и дело бросала взгляды в сторону Долорес. В её красных глазах, подведённых сурьмой, мелькало что-то странное — не ревность, нет. Скорее, профессиональный интерес женщины, знающей цену мужскому вниманию. Она проследила взглядом за служанкой, которая несла чай очередному гостью. «Мадам? Что-то случилось?» - мягко окликнул женщину очередной ухажёр. «Ничего, милый. Продолжайте». Большая гостиная, час спустя. Долорес несла поднос с пустыми бокалами в малую буфетную, когда заметила Лау, стоящего в дверях библиотеки. Он не смотрел на неё — его взгляд был устремлён внутрь, в темноту комнаты, где не горели свечи. «Мистер Лау?» — она приблизилась бесшумно. «Вы что-то потеряли?» Он обернулся медленно, и на его лице не было привычной ленивой улыбки. «Мисс Синнер. Боюсь, я нашёл нечто, что не собирался терять». Он шагнул в сторону, открывая проход, и свет из гостиной упал внутрь библиотеки. Сначала Долорес увидела только ноги. Мужские ноги в идеально начищенных туфлях, болтающиеся в дюйме от пола. Затем — тело. Подвешенное на массивном мясном крюке, вбитом в потолочную балку. Затем — живот. Распоротый от грудины до паха, с аккуратностью, за которой чувствовалась рука профессионала — или безумца. Внутренности лежали на полу. Не брошенные кое-как, а разложенные с почти хирургической тщательностью по возрастанию: кишечник — аккуратными, светло-коричневыми петлями, печень — отдельно, желудок — чуть поодаль, почки — симметрично, словно на алтаре. Кровь уже запеклась, превратившись в тёмно-коричневую корку на дубовом паркете. Вокруг витал запах горького миндаля. Но самым жутким было красное лицо убитого. Лорд Ашер, глава палаты шахматной доски, советник короны, человек, чьё слово могло решать судьбы министерств, смотрел в потолок мёртвыми глазами. Его синюшный рот был растянут в неестественной, жуткой улыбке — улыбке Челси. Разрез от уха до уха, края стянуты так, что зубы обнажены в вечном, беззвучном крике, застывшем как гримаса веселья. И в этой улыбке, между оскаленных зубов, тускло поблёскивали золотые монеты — соверены, засунутые в рот так плотно, что челюсть, должно быть, была сломана. Долорес смотрела на это произведение искусства — потому, что это было именно искусство, чудовищное, извращённое, но искусство — и внутри неё, в той древней холодной глубине, где не было места человеческим эмоциям, шевельнулось нечто. Веселье. Чистая, искренняя, почти детская радость. Она узнала этот почерк. Эту театральность. Этот безумный, болезненный, извращённый эстетизм. Этот крюк, эти внутренности, эту улыбку — всё это было подписью. Посланием. Приветом из тьмы веков. Она не ожидала. Она думала, что в этом скучном, чопорном, жеманном веке, где смерть стала такой… гигиеничной, такой спрятанной за крахмальными простынями и прилизанными некрологами, — она думала, что здесь не осталось места для настоящего искусства. Для той древней, первобытной, прекрасной в своей чудовищности правды, которую несёт с собой она сама. И вдруг — этот подарок. Этот знак. Это доказательство того, что она не одна в этой пустыне. Она подняла взгляд к балкону, опоясывающему библиотеку на втором этаже. Там, в тени, почти неразличимая, стояла фигура. Женская. Стройная. С глазами, которые даже в темноте, казалось, светились своим собственным, болезненным светом. Фигура смотрела вниз — на неё, на Долорес, на тело, на Лау, на всю эту сцену. Их взгляды встретились на долю секунды. Затем фигура исчезла. Растворилась в тенях так же бесшумно, как появилась. Долорес улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Так, что Лау, стоящий рядом, ничего не заметил. «Мисс Синнер, — голос Лау был тих и странно серьёзен. — Вам лучше отойти. Это зрелище не для нежных глаз». «Я в порядке, мистер Лау», — ответила она, и её голос был ровен, как никогда. «Но вы правы. Нужно сообщить графу». Час спустя. Кабинет Сиэля. Сиэль сидел за столом, барабаня пальцами по полированной поверхности. Его лицо было бледнее обычного. «Цианид сначала», — произнёс он, глядя в пустоту. «Потом — всё остальное. Кто-то хотел, чтобы он умер быстро, но надругательство совершил уже над мёртвым телом. Это не просто убийство. Это ритуал. Послание». Себастьян стоял у окна, его профиль чётко вырисовывался на фоне ночного неба. В его красных глазах плясали отблески газовых фонарей, и выражение их было… странным. Не озабоченным. Не встревоженным. Скорее, заинтересованным. «Лорда Ашера отравили цианидом», — подтвердил он. «Следы в чайной чашке, которую он держал в руках. Смерть наступила в течение минуты. Затем тело перенесли в библиотеку — следов волочения нет, значит, переносили на руках или на носилках. Вспороли живот — профессионально, одним движением, сверху вниз. Органы извлечены и разложены с… тщательностью, достойной лучшего применения. Затем тело подвесили на крюк — для этого понадобилась значительная физическая сила или специальное приспособление. И наконец — улыбка. Разрез от уха до уха, монеты во рту. Символизм очевиден: «за всё надо платить». Или «молчание — золото». Или что-то ещё, что нам предстоит расшифровать». Сиэль молчал, переваривая информацию. Затем поднял глаза на своего дворецкого. «Ты выглядишь почти… довольным». Себастьян позволил себе тончайшую улыбку — ту самую, которая не касалась глаз. «Милорд, я всего лишь оцениваю эстетические достоинства преступления. Это… изящно. Жестоко, бессмысленно с практической точки зрения, но изящно. Убийца — не обычный преступник. Это художник. Безумный, но художник». «Ты восхищаешься им?» «Я нахожу его интересным. Это разные вещи, милорд». Сиэль отвернулся к окну. В стекле отражалось его лицо — молодое, но с глазами старика, видевшего слишком много. «Мисс Синнер нашла тело», — сказал он вдруг. «Вместе с Лау». «Да, милорд». «И как она… отреагировала?» Себастьян помедлил с ответом. Всего на секунду. «Она была спокойна, милорд. Удивительно спокойна. Лау, по его словам, побледнел и едва сдержал рвотный позыв. А мисс Синнер просто смотрела. Как будто рассматривала… картину». Сиэль медленно повернулся. «Это тебя не настораживает?» «Меня, милорд, настораживает очень мало вещей. Но это… это вызывает интерес. Она не просто служанка, попавшая в переделку. Она смотрела на труп так, как смотрят на произведение искусства». В комнате повисла тишина, густая и тягучая, как патока. «Следи за ней, Себастьян», — приказал Сиэль. «Следи за всеми. Убийца среди гостей. Или среди слуг. Или среди нас». «Непременно, милорд». Себастьян поклонился и вышел. В коридоре он остановился на секунду, прикрыв глаза. Перед его внутренним взором стояла картина: распоротый живот, аккуратно разложенные внутренности, улыбка Челси с золотыми монетами. И рядом с этим — она. Спокойная. Смотрящая. Почти… удовлетворённая. Что ты такое, Долорес Синнер? — подумал он, и в этой мысли не было угрозы. Только чистое, холодное любопытство.