Memento mori

Поместье Фантомхайв, утро следующего дня. Март 1888 года. Лондон стоял на ушах. Весть об убийстве лорда Ашера расползлась по городу с той особенной скоростью, с какой расползаются только самые чудовищные новости — быстрее чумы, быстрее пожара, быстрее слухов о войне. Утренние газеты вышли с траурными рамками и заголовками, набранными самым крупным шрифтом: «Зверское убийство в высшем свете», «Лорд Ашер найден повешенным на крюк», «Улыбка Челси в особняке Фантомхайв». Репортёры «Таймс» договорились до того, что обвиняли во всём китайских эмигрантов из Ист-Энда; «Дейли Телеграф» намекала на тайные ритуалы масонов; а бульварные листки и вовсе печатали такие подробности, от которых у дам благородного происхождения случались истерики прямо за завтраком. На Бонд-стрит обсуждали только это. В клубах Пэлл-Мэлл старые лорды качали головами и требовали ужесточения полицейского контроля. В Ист-Энде, где полиция появлялась редко, просто запирали двери покрепче и молились своим богам. А в Букингемском дворце, как поговаривали, сама королева Виктория выразила крайнее неудовольствие тем фактом, что убийство произошло в доме её «Сторожевого пса», и потребовала самого тщательного расследования. В поместье Фантомхайв утро началось с визита полиции. Инспектор Скотленд-Ярда, бледный молодой человек с нервным тиком на левом глазу, полчаса пытался задавать вопросы, на которые Себастьян отвечал с такой идеальной вежливостью, что к концу допроса инспектор сам чувствовал себя подозреваемым. Долорес, подавая чай в кабинет графа, мельком видела, как Сиэль сидел за столом с видом человека, которому приходится объяснять очевидное идиотам. Его единственный глаз был холоден, как лёд на Темзе в январе. «Нет, инспектор, я не знаю, кто мог желать смерти лорду Ашеру», — говорил он тоном, ясно дающим понять, что знает, но не скажет. «Да, инспектор, мои слуги имеют безупречные рекомендации. Нет, инспектор, Вы не можете допрашивать мисс Синнер без моего присутствия. Она несовершеннолетняя и находится под моей ответственностью как работодателя». Последнее заявление заставило Долорес на мгновение замереть с чайником в руках. Под моей ответственностью. Какая трогательная забота. Или просто желание контролировать каждый допрос? Она склонялась ко второму. К полудню полиция уехала, забрав с собой тело лорда Ашера (то, что от него осталось после вскрытия, которое провёл личный врач графа, прежде чем отдать тело властям), несколько улик и твёрдое убеждение, что это дело им не раскрыть никогда. И именно в этот момент, когда напряжение в доме достигло апогея, когда слуги перешёптывались по углам, а гости, оставшиеся после приёма (те, кого отпустили после допроса), сбивались в тревожные группки в гостиной, — именно в этот момент у ворот поместья остановилась карета, разрисованная розами и лентами так густо, что она казалась передвижным цветочным магазином. Из кареты выпорхнула она. Леди Элизабет Мидфорд. *** Долорес наблюдала за прибытием невесты графа из окна своей комнаты на третьем этаже. Это зрелище стоило того, чтобы оторваться от размышлений о вчерашнем происшествии и о той фигуре на балконе, которая не шла у неё из головы. Карета была розовой. Нежно-розовой, с золотыми вензелями и букетами свежих цветов, привязанных к дверцам. Из неё сначала показалась старшая горничная — пожилая женщина с суровым лицом, одетая во всё чёрное, что создавало комичный контраст с окружением. Затем — ножка в туфельке на плоской подошве, обшитой кружевами. Затем — облако золотистых локонов, лент, кружев, бантов и ещё бантов, и ещё лент, и всё это вместе взятое двигалось, щебетало и излучало такую интенсивную, почти болезненную жизнерадостность, что даже утреннее солнце, пробившееся сквозь тучи, показалось бледнее. Леди Элизабет Мидфорд было четырнадцать лет. Она была старше Сиэля, но выглядела и вела себя как ребёнок, которого забыли вовремя остановить в развитии. Её платье, выдержанное в оттенках розового и кремового, было украшено таким количеством оборок, что могло бы одеть три поколения её потомков. В руках она держала маленькую корзинку с конфетами, которые, по-видимому, рассыпала вокруг себя, как фея из детской сказки. «Сиэль! Сиэль! Я здесь!» — зазвенел её голосок, прорезая тишину поместья, как нож прорезает масло. «Я приехала! Ты не представляешь, что я пережила! Вся дорога такая страшная! Полиция! Солдаты! А один мужчина на улице так на меня посмотрел, что я чуть не упала в обморок! Паула, ты видела? Ты видела этого ужасного человека?» Горничная, Паула, что-то пробормотала, но её слова потонули в потоке щебетания. Долорес смотрела на это представление и чувствовала, как внутри неё, в той древней холодной глубине, поднимается волна раздражения. Лицемерка, — подумала она, и мысль эта была чистой, как алмаз. Под этой маской — что-то другое. Я чувствую это. Она не знала, откуда пришло это знание. Быть может, тысячелетия наблюдения за людьми научили её отличать истинные эмоции от фальшивых. Быть может, дело было в том, как эта девочка держала спину слишком прямо для «испуганной барышни». Долорес вздохнула и начала спускаться. Её ждала работа. И, судя по всему, работа эта включала в себя обслуживание этого... этого существа. *** В гостиной царил хаос. Леди Элизабет, устроившись на диване с таким видом, будто она здесь хозяйка (что, в сущности, было недалеко от истины — она была невестой графа, и статус позволял ей многое), разбирала привезённые с собой коробки. Коробки эти, судя по их количеству и размерам, могли бы вместить всё приданое средней невесты. «Сиэль, дорогой, ты просто обязан это примерить!» — щебетала она, извлекая из одной коробки нечто, отдалённо напоминающее жилет, но с таким количеством кружев и бантов, что он казался скорее женским, чем мужским. «Я сама выбирала ткань! Видишь этот розовый шёлк? Он так идёт к твоим глазам!» Сиэль, сидевший в кресле с видом человека, приговорённого к казни и ожидающего исполнения приговора, смотрел на жилет с выражением, которое трудно было назвать восторгом. «Лиззи... — начал он осторожно. — Ты очень добра, но я не думаю, что...» «О, не будь таким скучным! — перебила она, даже не слушая. — Ты всегда такой серьёзный! Тебе нужно больше радоваться жизни! И одеваться ярче! В этом твоём чёрном ты похож на... на... на ворона!» Она хихикнула, довольная своим сравнением, и Долорес, входящая в комнату с подносом чая, едва заметно усмехнулась про себя. Ворон. Если бы ты знала, девочка, насколько это сравнение близко к истине для некоторых обитателей этого дома. «Леди Элизабет, позвольте предложить Вам чай», — произнесла Долорес, ставя поднос на столик. Её голос был мягок, учтив, идеально выверен. Ни намёка на то раздражение, которое клокотало внутри. Элизабет мгновенно переключила внимание на неё. Её глаза расширились, рот приоткрылся в восхищении. «О-о-о! — выдохнула она. — Какая красивая! Сиэль, ты не говорил мне, что у тебя появилась новая служанка! И такая... такая... Паула, посмотри! У неё лицо как у фарфоровой куклы! Настоящей Мадонны! И эти глаза... Сиэль, у неё глаза как у той статуи в соборе Святого Павла, помнишь?» Долорес сделала реверанс, опуская глаза. «Меня зовут Долорес Синнер, миледи. Я старшая служанка в доме его светлости». «Долорес! — Элизабет произнесла имя с таким вкусом, будто пробовала конфету. — Какое красивое имя! Вы из Италии? Я обожаю Италию! Там такие красивые кружева! И мороженое! Вы любите мороженое, мисс Синнер?» «Да, миледи. Особенно вишнёвое». «О! — Элизабет захлопала в ладоши. — Вишнёвое! Я тоже обожаю вишню! Сиэль, ты слышишь? У нас с мисс Синнер так много общего! Можно я буду звать вас Долли? Можно? Пожалуйста!» Сиэль, наблюдавший за этой сценой с выражением лёгкого изумления на лице, кивнул, давая разрешение. Его единственный глаз скользнул по Долорес, задержавшись на её лице. Он искал в нём то же раздражение, которое чувствовал сам. Но не нашёл. Только мягкую, терпеливую улыбку, предназначенную для капризного ребёнка. Интересно, — подумал он. Она действительно так терпелива? Или просто хорошо играет? «Если это угодно миледи», — ответила Долорес, и в её голосе не было и тени фальши. *** Следующий час превратился в испытание, которое Долорес мысленно окрестила «Розовым Адом». Элизабет требовала внимания. Не просто внимания — полного, абсолютного, безраздельного поклонения. Она хотела, чтобы Долорес примеряла с ней шляпки (Долорес отказывалась, ссылаясь на обязанности, но Элизабет настаивала). Она хотела, чтобы Долорес пробовала конфеты из её корзинки и оценивала их вкус (Долорес пробовала, вежливо хвалила). Она хотела, чтобы Долорес рассказывала ей об Италии (Долорес рассказывала — выдумывая на ходу, ибо последний раз была в Италии столетия назад, и та Италия не имела ничего общего с той, о которой мечтала Элизабет). И всё это время, улыбаясь, прислуживая, угождая, Долорес наблюдала. Она видела, как Элизабет смотрит на Сиэля. В этих взглядах была не просто детская влюблённость. Было что-то другое. Собственническое. Почти материнское. И в то же время — зависимое. *** К вечеру, когда Элизабет наконец угомонилась и ушла переодеваться к ужину (процесс, требовавший, по-видимому, не менее часа и участия всей женской прислуги дома), Долорес получила передышку. Она стояла в малой гостиной, приводя в порядок разбросанные Элизабет ленты и банты, когда вошёл Сиэль. Его шаги были почти бесшумны, но она чувствовала его присутствие — этот дар был у неё с незапамятных времён. «Мисс Синнер», — произнёс он, останавливаясь у камина. Его лицо в отблесках огня казалось ещё бледнее обычного, под глазами залегли тени — следы бессонной ночи, проведённой за расследованием. «Милорд», — она сделала реверанс, не прекращая складывать ленты. «Вы отлично справляетесь с Лиззи», — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка, которую трудно было идентифицировать. Не похвала. Скорее, констатация факта. «Обычно она утомляет прислугу за первые полчаса. Вы держитесь уже почти три». «Леди Элизабет — очаровательная молодая леди», — ответила Долорес ровно. «И она очень заботится о Вас, милорд». Сиэль усмехнулся — горько, без веселья. «Заботится. Да. Она заботится так, что иногда мне хочется...» Он не закончил фразу. Долорес подняла на него глаза. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни любопытства. Только ожидание. «Вы не обязаны мне ничего объяснять, милорд», — сказала она мягко. «Я всего лишь служанка». «Да, — согласился он. — Всего лишь служанка. Которая видит больше, чем должна, и говорит меньше, чем могла бы». Это был не вопрос. Это было утверждение. Долорес встретила его взгляд спокойно. «Я стараюсь быть полезной в рамках своих обязанностей, милорд. Всё остальное — вне моей компетенции». Сиэль кивнул, будто ожидал этого ответа. Затем, помедлив, добавил: «Сегодня вечером, за ужином, Лиззи, вероятно, будет... эксцентрична. Она всегда такая после пережитых волнений. Постарайтесь, чтобы подача блюд была безупречной. Это единственное, что может отвлечь её от разговоров». «Я поняла, милорд». Он вышел, оставляя её одну с лентами, бантами и мыслями, которые роились в голове, как пчёлы в потревоженном улье. Он предупреждает меня, — поняла она. Не как хозяин слугу. Как человек, который знает, что сегодня вечером произойдёт нечто, и хочет, чтобы я была готова. Интересно. Она закончила уборку и направилась в столовую — готовить всё к ужину. *** Ужин в поместье Фантомхайв в тот вечер напоминал представление в сумасшедшем доме, если бы сумасшедший дом вдруг решил разыграть сцену из великосветской жизни. Стол был накрыт с безупречной элегантностью: белоснежная скатерть, хрусталь, серебро, свечи в высоких канделябрах. Себастьян, как всегда, руководил процессом с невидимой для посторонних эффективностью. Долорес помогала ему, подавая блюда и следя за тем, чтобы каждый гость получил именно то, что желал. Гостей было немного: Сиэль во главе стола, Элизабет по правую руку от него, Мадам Ред — по левую, Лау с Ран Мао — напротив, и ещё пара лордов, задержавшихся после вчерашнего приёма (и, судя по их бледным лицам, не спавших всю ночь после обнаружения тела). Элизабет сияла. Она надела платье нежно-розового цвета, расшитое серебряными нитями, и вплела в волосы свежие розы. Она выглядела как ожившая открытка, как иллюстрация к сказке, как всё то, чего не было и не могло быть в этом мрачном доме. «Сиэль, дорогой, — щебетала она, отправляя в рот вишню из десертной вазочки, — ты не представляешь, как я волновалась, когда узнала об этом ужасном происшествии!» Сиэль, ковырявший вилкой в тарелке, поднял на неё взгляд. «Мне не страшно, Лиззи». «О, ты просто храбришься! — она покачала головой с выражением всепонимающей мудрости, совершенно нелепым на её детском лице. — Я знаю, что мужчины всегда храбрятся. Папа тоже всегда говорит, что ему ничего не страшно, а сам боится, когда мама сердится. Но ты можешь быть со мной откровенным! Я твоя невеста! Я обязана разделять с тобой все трудности!» Мадам Ред, наблюдавшая за этой сценой с ленивой улыбкой, поднесла к губам бокал с вином. «Лиззи, дорогая, — произнесла она своим хрипловатым голосом, — Сиэль действительно выглядит не особенно напуганным. Скорее, озабоченным. Это разные вещи». «Озабоченным? — Элизабет нахмурилась, пытаясь осмыслить это слово. — О чём он может быть озабочен? Убийца, наверное, уже далеко! Полиция его поймает! А если не поймает, то папа его поймает! Папа у меня знаешь какой сильный!» Лау тихо хмыкнул в кулак, пряча улыбку за веером. Ран Мао, сидевшая рядом с ним, бесстрастно жевала рисовый пудинг. Долорес, стоявшая у буфета с подносом в руках, наблюдала за этой сценой с тем особым, отстранённым вниманием, которое было её естественным состоянием. Она видела всё: как напряжены плечи Сиэля, как неестественно блестят глаза Мадам Ред, как Лау играет веером чуть быстрее обычного. И как Элизабет, эта маленькая актриса, разыгрывает свой спектакль с идеальной, пугающей искренностью. Вдруг Элизабет, отправив в рот очередную вишню, замерла. Её глаза расширились, она посмотрела на Долорес, потом на Себастьяна, потом снова на Долорес — и на её лице засияла такая радость, будто она только что открыла закон гравитации. «Сиэль! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Сиэль, у меня такая замечательная идея! Самая замечательная на свете!» Сиэль, который как раз подносил к губам бокал с водой, замер с выражением лёгкой тревоги на лице. «Лиззи...» «Посмотри на них! — Элизабет указала пальчиком на Долорес и Себастьяна. — Посмотри, какие они красивые! Оба! Мистер Михаэлис такой высокий, такой статный, такой... такой загадочный! А мисс Синнер — ну просто мадонна! Настоящая мадонна! Сиэль, ты только представь: если они поженятся, у них будут такие красивые дети! Самые красивые дети в Лондоне! Нет, в Англии! Нет, во всём мире!» Тишина, наступившая после этих слов, была такой плотной, что её можно было резать ножом для масла. Сиэль поперхнулся. Вода, которую он пил, пошла не в то горло, и он закашлялся, прикрывая рот салфеткой. Его лицо под маской идеального спокойствия приобрело оттенок, очень близкий к панике. Мадам Ред замерла с бокалом у губ, и в её красных глазах вспыхнуло такое изумление, будто она только, что увидела привидение. А затем — и это было хуже всего — её губы начали дрожать. Она пыталась сдержаться, пыталась сохранить лицо, но смех, подавляемый с огромным трудом, рвался наружу, превращая её лицо в подобие трагической маски. Лау не сдерживался. Он рассмеялся — открыто, искренне, с тем особым восточным колоритом, который делал его смех похожим на музыкальную шкатулку. Веер выпал из его рук, и он даже не попытался его поднять. «О-хо-хо! — выдохнул он сквозь смех. — Леди Элизабет, вы... вы настоящий стратег! Великолепно! Просто великолепно!» Ран Мао, сохранявшая каменное спокойствие на протяжении всего ужина, вдруг... улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ, но этого было достаточно, чтобы Лау засмеялся ещё громче. Себастьян застыл у буфета. Его лицо — эта безупречная маска идеального дворецкого — не дрогнуло ни на миллиметр. Ни один мускул не шевельнулся. Ни одна ресница не моргнула. Он был совершенен в своей неподвижности. Но Долорес, стоявшая в трёх шагах от него, почувствовала это. Тончайшую вибрацию в воздухе. Едва уловимую перемену в атмосфере. То, что для человека было бы незаметно, для неё — для существа, существовавшего до появления людей, — читалось как открытая книга. Он... растерян, — поняла она, и это знание было таким сладким, таким восхитительным, что она едва сдержала улыбку. Нет, не растерян. Он не знает, как реагировать. Он не знает, что делать с этой ситуацией. Потому что эта ситуация — абсурдна. Абсурдна настолько, что даже его демонический интеллект не может просчитать правильный ответ. И в этом была своя, особая, извращённая прелесть. Сама Долорес выбрала идеальную реакцию. Она опустила глаза, и на её щеках появился лёгкий румянец — тот самый, который появляется у скромных девушек, когда речь заходит о замужестве. Её пальцы чуть сжали поднос, и она сделала полшага назад, будто пытаясь спрятаться за буфетом. «Миледи... — произнесла она тихо, смущённо, почти шёпотом. — Я всего лишь служанка. Мистер Михаэлис — дворецкий. Такие вещи... они не для нас». «Глупости! — Элизабет была неумолима. — Любовь не знает сословий! Правда, Сиэль?» Сиэль, наконец справившийся с кашлем, посмотрел на свою невесту с выражением, в котором смешивались ужас, восхищение и полное непонимание того, как это существо вообще существует в реальности. «Лиззи... — начал он осторожно. — Это... это несколько иной случай. Мистер Михаэлис и мисс Синнер... они... они...» «Они идеально подходят друг другу! — закончила за него Элизабет. — У них будут потрясающие дети! И такие красивые! Сиэль, ну пожалуйста! Ты же можешь их поженить! Ты граф! Ты всё можешь!» «Я не могу... — Сиэль сделал глубокий вдох. — Я не могу заставить своих слуг вступать в брак. Это... это не входит в мои полномочия». Мадам Ред, наконец, сдалась. Смех, который она сдерживала с таким трудом, вырвался наружу — громкий, почти истерический. Она откинулась на спинку стула, закрывая лицо руками, и её плечи тряслись. Лау уже не смеялся — он всхлипывал, утирая слёзы, и его обычно бесстрастное лицо приобрело совершенно неприличное выражение. Ран Мао, вдохновлённая всеобщим весельем, позволила себе улыбнуться чуть шире. Сиэль сидел, сжимая в руках салфетку, и смотрел на Элизабет с выражением, которое невозможно было описать словами. Это была смесь обречённости, нежности, ужаса и — да, возможно, — чего-то очень похожего на любовь. Только любовь эта была такой же сложной и противоречивой, как и всё в его жизни. И только двое в этой комнате не смеялись. Себастьян стоял у буфета, идеально неподвижный, идеально безучастный. Его красные глаза смотрели в пространство перед собой, и в них не было ничего — ни веселья, ни гнева, ни смущения. Только холодная, бесконечная пустота. Долорес, опустив глаза и изображая смущение, чувствовала на себе этот взгляд. Она знала, что он смотрит на неё. Знала, что анализирует, оценивает, пытается понять. И это знание было таким восхитительным, таким пьянящим, что она едва сдерживалась, чтобы не поднять глаза и не улыбнуться ему открыто, насмешливо, победоносно. Ну что, маленький демон? — подумала она, пряча улыбку за маской скромности. — Нравится тебе эта игра? Нравится быть объектом обсуждения? Нравится, когда тебя сватают, как породистого жеребца, к простой кобылке? Она знала, что он не слышит её мыслей. Но ей нравилось представлять, как бы он отреагировал, если бы услышал. *** Ужин закончился. Элизабет, удовлетворённая произведённым эффектом, упорхнула в отведённые ей покои в сопровождении Паулы и вороха розовых лент. Мадам Ред удалилась в свою комнату, всё ещё всхлипывая от смеха и обещая Сиэлю, что «этот вечер она запомнит навсегда». Лау, раскланявшись с изысканной вежливостью, увёл Ран Мао в их апартаменты, и даже сквозь закрытые двери было слышно его тихое, довольное хихиканье. Сиэль остался в столовой один. Он сидел во главе опустевшего стола, глядя на догорающие свечи, и в его единственном глазу отражалось пламя. Долорес, помогавшая слугам убирать посуду, мельком видела его через открытую дверь. В этот момент, лишённый своей обычной маски холодного превосходства, он казался почти ребёнком — уставшим, растерянным, одиноким. Интересно, — подумала она, унося стопку тарелок на кухню. Что сделало тебя таким? Что сломало в тебе что-то настолько глубоко, что даже сейчас, ты старше, чем большинство людей в шестьдесят? Ответ она знала. Она всегда знала ответы на такие вопросы. Но спрашивать было интереснее, чем знать.