Memento mori

Церковь Всех Святых у Тауэра. Март 1888 года. Утро выползало из Темзы, как больное животное — мокрое, дрожащее, покрытое язвами тумана. Колокол церкви Всех Святых молчал. Он молчал уже двенадцать часов, и это молчание было громче любого набата. Фред Абберлайн стоял на паперти, вцепившись в перила так, что костяшки его пальцев побелели. Его котелок съехал на затылок, плащ промок насквозь, усы обвисли, но он ничего не замечал. Он смотрел внутрь. Внутри была картина. Точнее, внутри было искусство. *** Церковь Всех Святых у Тауэра была одной из старейших в Лондоне. Говорили, что её основали ещё в седьмом веке, когда саксы молились тем богам, чьи имена теперь забыты. Норманны перестроили её, добавив грубой силы в саксонскую простоту. Тюдоры расширили, сделав более пышной. Великий пожар обошёл её стороной, словно сама судьба хранила этот кусочек древности для чего-то особенного. Теперь Фред знал — для чего. Двери церкви были распахнуты настежь. Не взломаны, не выбиты — именно распахнуты, как будто приглашали войти. И Фред вошёл. Потому что он был полицейским. Потому что ему сообщили о «происшествии». Потому что он ещё не знал, что некоторые двери лучше не открывать никогда. Внутри пахло ладаном, старыми книгами... и чем-то ещё. Металлическим. Тёплым. Сладковатым. Фред сделал три шага и остановился. Алтарь. На алтаре была расстелена белая скатерть — не та, церковная, с вышитыми крестами, а новая, ослепительно-белая, без единого пятнышка. На скатерти стояли чаши — серебряные, из ризницы, начищенные до зеркального блеска. В чашах... Фред не сразу понял, что в чашах. А когда понял, его желудок совершил отчаянную попытку освободиться от завтрака. Кровь. В каждой чаше — кровь. Ещё тёплая, ещё парящая в холодном утреннем воздухе. Но это было только начало. Вокруг алтаря, вдоль стен, на скамьях, на полу — везде были они. Тела. Не просто брошенные, не просто убитые — размещённые. Расставленные. Как фигуры. Как на картине. И Фред узнал эту картину. «Тайная вечеря». Леонардо да Винчи. Только вместо апостолов — мёртвые монахи. Вместо Христа — священник. Отец Томас, настоятель этой церкви, сидел в центре композиции, там, где на картине сидит Спаситель. Его руки были сложены на груди, голова слегка наклонена, глаза... глаз не было. Вместо них в пустых глазницах тускло поблёскивали рубины. Крупные, кроваво-красные, они смотрели в пространство с той особенной, безумной выразительностью, которую придают драгоценности мёртвым глазам. По правую руку от него — брат Джозеф, пожилой монах с добрым лицом, теперь застывшим в вечном спокойствии. Его руки лежали на столе перед ним, сложенные в жесте благословения, которого он уже никогда не произнесёт. Вместо глаз — рубины, чуть мельче, чем у священника, но такие же красные, такие же жуткие. По левую руку — брат Марк, молодой послушник, который всего месяц назад принял постриг. Его рот был приоткрыт, будто в молитве, но вместо слов из него текла тишина. И рубины. Рубины в глазницах. Всего их было тринадцать. Тринадцать тел, размещённых вдоль длинного стола, который явно принесли из трапезной и установили вдоль центрального нефа. Тринадцать монахов и священник во главе. Каждый сидел на своём месте, каждый сохранял позу, соответствующую его положению на воображаемой картине. Иуда — брат Эндрю, который всегда был нелюдим и держался особняком — сидел чуть в стороне, и в его глазницах рубины были темнее, почти чёрные. Кровь. Её не было на телах. Ни капли. Только в чашах. Тринадцать чаш — по числу апостолов. И одна, большая, в центре — для Христа. Тела были обескровлены полностью, до последней капли. Кто-то выпустил из них кровь, собрал её в эти чаши и расставил вокруг алтаря, как приношение. Как жертву. Как издевательство над самым святым таинством христианства. И над всем этим — запах. Ладан, старое дерево, воск... и железо. Железо свежей крови, которая ещё не успела свернуться, ещё хранила тепло тел, из которых её выцедили. Фред Абберлайн, офицер Скотленд-Ярда, проработавший в полиции семь лет, видевший трупы утопленников из Темзы, задушенных проституток в Уайтчепеле, зарезанных матросов в портовых тавернах — Фред Абберлайн опустился на колени прямо в лужу крови (он только сейчас заметил, что пол залит ею, что она хлюпает под ногами, что его ботинки насквозь промокли в чужой жизни) и его вырвало. Он стоял на четвереньках, сотрясаясь в рвотных спазмах, и сквозь мутную пелену слёз видел только одно: рубины в пустых глазницах смотрели на него. Смотрели все. Тринадцать пар кровавых камней, равнодушных, как сама смерть. *** Себастьян почувствовал запах крови за квартал до церкви. Для человека это был бы просто тяжёлый, металлический дух, который ветер доносил с востока. Для демона это была симфония. Сложная, многослойная, полная оттенков. Кровь старая и свежая, венозная и артериальная. Кровь, выпущенная с мастерством мясника и с любовью художника. Он ничего не сказал Сиэлю. Только покосился на него в экипаже и отметил про себя, что даже человеческое обоняние графа, обострённое астмой и постоянным напряжением, уловило неладное. Сиэль сидел, прижав к лицу надушенный платок, и его единственный глаз был твёрже стали. «Ты чувствуешь», — сказал он. Это был не вопрос. «Да, милорд. Нас ждёт нечто... примечательное». Сиэль ничего не ответил. Экипаж остановился у церковной ограды. *** Внутри было тихо. Только всхлипывания Фреда Абберлайна, который так и стоял на коленях в центре нефа, нарушали абсолютную, гробовую тишину. Он не слышал, как вошли граф и его дворецкий. Не видел, как они замерли на пороге. Не замечал ничего, кроме рубиновых глаз, которые смотрели на него с каждого мёртвого лица. Сиэль вошёл первым. Себастьян на шаг позади — позиция идеального слуги, готового в любой момент прикрыть хозяина. Граф остановился в трёх шагах от входа. Его лицо, и без того бледное, приобрело оттенок старого пергамента. Единственный глаз расширился, втягивая в себя картину — всю целиком, от алтаря с чашами до тринадцати фигур вдоль стола, от рубиновых глазниц до луж крови на полу. Он молчал. Долго. Так долго, что даже всхлипывания Фреда стихли, и полицейский поднял голову, с удивлением обнаружив, что в церкви есть кто-то ещё. «Граф Фантомхайв... — прохрипел он, пытаясь подняться и тут же падая обратно — ноги не держали. — Вы... Вы не должны... это... это не для...» «Заткнитесь, инспектор», — сказал Сиэль. Голос его был ровен, как лезвие бритвы. Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Ещё. Его ботинки ступали по лужам крови, оставляя чёткие следы, которые тут же заполнялись алым. Он подошёл к столу, к телу священника с рубинами в глазницах, и остановился, глядя ему в лицо. Себастьян стоял за его спиной, неподвижный, как статуя. Его красные глаза медленно обводили зал, впитывая каждую деталь, каждую складку на одеждах мёртвых, каждый блик на рубинах, каждую каплю крови в чашах. И внутри него, в той ледяной глубине, где не было места человеческим эмоциям, разрасталось нечто. Не ужас, не отвращение, не сострадание. Нечто другое. Восхищение. Да. Именно так. Чистое, холодное, эстетическое восхищение. Это было прекрасно. Извращённо, чудовищно, кощунственно — но прекрасно. Каждая деталь была продумана. Каждый жест мёртвых был выверен. Рубины в глазницах — не просто драгоценности, а символы. Кровь Христа, ставшая камнем. Глаза, которые больше не видят, но смотрят вечно. Чаши с кровью — причастие наоборот, евхаристия смерти. И главное — обескровливание. Полное, абсолютное, хирургически точное. Кто-то выпустил кровь из тринадцати тел, не повредив ни одной лишней артерии, не оставив ни одного лишнего пореза. Тринадцать идеальных разрезов, тринадцать обескровленных тел, тринадцать чаш, расставленных с симметрией, достойной лучших образцов ренессансной живописи. Художник, — подумал Себастьян, и мысль эта была почти нежна. Настоящий художник. Безумный, одержимый, но художник. Я должен узнать, кто ты. Сиэль вдруг резко развернулся и пошёл к выходу. Его шаги были быстрыми, почти бегущими. Себастьян последовал за ним, но на пороге остановился и бросил последний взгляд на алтарь. В этом взгляде было то, чего никогда не видел ни один человек. То, что Себастьян позволял себе только в абсолютном одиночестве. Тень настоящего чувства — нечеловеческого, демонического, но от этого не менее острого. Ты подарил мне этот миг, убийца, — подумал он, обращаясь к неизвестному художнику. Я запомню его. И когда мы встретимся, я, возможно, поблагодарю тебя. Перед тем как съесть твою душу. Снаружи, на паперти, Сиэля рвало. Он стоял, согнувшись, опираясь одной рукой о каменные перила, и его худые плечи сотрясались в спазмах. Себастьян подошёл бесшумно, протянул белоснежный платок. Сиэль выпрямился, вытер губы. Его лицо было мокрым от слёз — не от горя, а от физической реакции организма на перегрузку. Глаз, единственный, живой, смотрел куда-то в пустоту, и в этом взгляде была такая глубина отчаяния, что даже демон на мгновение замер. «Кто это сделал, Себастьян?» — голос графа был хриплым, сломанным. «Я не знаю, милорд. Пока не знаю». «Ты должен узнать. Ты должен найти этого... этого...» Сиэль не мог подобрать слова. Художник? Убийца? Чудовище? Всё было недостаточно. «Я найду, милорд. Обещаю». Сиэль посмотрел на него. Долго. Пристально. И в этом взгляде было что-то новое — не приказ, не требование, а почти... мольба. «Это не люди, Себастьян. То, что сделало это — не люди». «Я знаю, милорд». Граф кивнул, принял эту правду с той особенной, обречённой мудростью, которая отличала его от всех других пятнадцатилетних мальчиков. Затем повернулся и пошёл к экипажу, оставляя за собой кровавые следы на камнях паперти. Себастьян задержался на мгновение, глядя на закрытые двери церкви, за которыми остались тринадцать мёртвых с рубиновыми глазами и тринадцать чаш с кровью. Интересно, — подумал он. Очень интересно. И это было правдой. Впервые за долгое время — за очень долгое время — ему было действительно интересно. *** В поместье Фантомхайв весть о новом убийстве пришла к обеду. Долорес узнала о нём первой — из обрывков разговора полицейских, которых она якобы случайно подслушала, разнося чай. Она стояла в буфетной, складывая салфетки, и на её лице не отражалось ничего. Но внутри неё, в той древней холодной глубине, разгорался огонь. Рубины в глазницах. Обескровленные тела. Тайная вечеря из мертвецов. Она узнала этот почерк. Конечно, узнала. Она знала его тысячелетия. Ты становишься смелее, — мысленно обратилась она к нему, к тому, кто оставлял ей эти послания. Ты хочешь, чтобы я заметила. Ты хочешь, чтобы я пришла. Ты хочешь, чтобы я увидела твоё искусство. Ты настолько скучаешь по мне? Она положила салфетку в стопку, идеально ровную, идеально белую. Я вижу. Я оценила. Но прийти? Не сейчас. Не так. Ты должен сделать ещё. Ещё красивее. Ещё изощрённее. Только тогда, возможно, я подарю тебе то, чего ты хочешь. Она не знала, чего именно хотел от неё этот безумный поклонник. Встречи? Признания? Благословения? Смерти? Это было неважно. Важно было только одно: игра продолжалась. И ставки в этой игре росли с каждым трупом. *** Вечером того же дня Сиэль сидел в своём кабинете, глядя на догорающие свечи. Перед ним лежали отчёты, рапорты, списки гостей, но он не видел их. Он видел только рубины в пустых глазницах. Дверь открылась. Вошёл Себастьян с подносом, на котором дымился чай — лавандовый, от астмы. «Милорд, Вам нужно отдохнуть». «Мне нужно найти убийцу». «Отдых помогает ясности мысли». Сиэль взял чашку, но не отпил. Смотрел на пар, поднимающийся над поверхностью. «Себастьян... — начал он медленно. — Ты видел это. Ты видел, что там было. Ты можешь объяснить мне — зачем? Зачем кому-то делать такое?» Себастьян помедлил с ответом. Всего секунду — для него это была вечность. «Я думаю, милорд, что ответ на вопрос «зачем» лежит за пределами человеческого понимания. То, что мы видели — это не преступление в обычном смысле. Это... искусство. Больное, извращённое, но искусство. Убийца не хотел смерти этих людей. Он хотел создать нечто. Выразить себя. Оставить послание». «Кому?» Себастьян посмотрел на своего господина долгим, внимательным взглядом. «Не знаю, милорд. Но, думаю, тот, кому оно адресовано, уже получил его». Сиэль поднял на него глаза. В них был вопрос. Но Себастьян не стал отвечать. Он просто поклонился и вышел, оставляя графа наедине с его мыслями и с видением рубиновых глаз, которые теперь будут преследовать его до конца жизни. *** В своей комнате, на третьем этаже, Долорес Синнер сидела у окна и смотрела на луну. Та же луна, что освещала церковь Всех Святых, что отражалась в рубинах мёртвых глаз, что заливала холодным светом улицы Лондона, где бродили убийцы, жнецы, демоны и люди. Она улыбалась. Той самой улыбкой, которую никто не мог увидеть. Скука окончательно и бесповоротно покинула этот дом. Впереди было столько интересного.