Memento mori

Поместье Фантомхайв, сад. Апрель 1888 года. Апрель в Англии — месяц лжи. Он обещает лето и дарит зиму, он шепчет о тепле и плещет в лицо ледяным дождём. В одно утро солнце золотит нарциссы так щедро, что кажется — никогда не было этой промозглой серости, а к вечеру небо обрушивается на землю моросящей, въедливой моросью, от которой не спасает ни зонтик, ни плотное пальто. В поместье Фантомхайв апрель ворвался вместе с цветением вишни. Деревья в саду, посаженные после пожара, стояли в розово-белом облаке, таком плотном, что ветки гнулись до земли. Лепестки падали на мокрую траву, на дорожки, усыпанные гравием, на чугунные скамейки, на которых никто не сидел. Пахло сыростью, молодой зеленью и чем-то ещё — тем особенным, весенним, что не имеет названия, но заставляет сердце биться чаще. Долорес Синнер вышла в сад под предлогом проверить, не нуждаются ли цветы в поливе (хотя дождь только что прошёл, и этого было достаточно). Настоящая причина была проще: в доме стало слишком много людей. Слишком много глаз. Слишком много наблюдения. Она шла по дорожке, обходя лужи, и думала о том, что этот век, такой чопорный и скучный, преподносит сюрпризы один за другим. Убийства, рубиновые глаза, индийский принц, который верит в доброту мира, его дворецкий, который видит то, чего не должен видеть. И демон. Демон, который наблюдает за ней каждую минуту, каждую секунду, с тем особенным, хищным вниманием, от которого не скрыться даже в самой тёмной комнате. «Мисс Синнер». Голос раздался из-за спины так внезапно, что человек вздрогнул бы. Долорес не вздрогнула. Она медленно повернулась, позволяя себе ту самую паузу, которая выводила его из себя больше всего. Себастьян стоял в трёх шагах, на фоне цветущей вишни. Идеальный чёрный фрак, белоснежная сорочка, серый жилет — он выглядел так, будто сошёл с модной гравюры, а не вышел в мокрый сад. В руках он держал зонтик — чёрный, безупречно сложенный, который, впрочем, не раскрывал. Дождь уже кончился, солнце пробивалось сквозь тучи, и капли на его волосах блестели, как бриллианты. «Мистер Михаэлис», — ответила она с тем же ровным тоном. «Вы ищете кого-то? Или просто решили насладиться весенней свежестью?» Он сделал шаг ближе. Ещё один. Теперь их разделяло не больше метра — расстояние, допустимое для разговора слуги с господином, но нарушающее невидимые границы личного пространства. «Я ищу Вас, мисс Синнер», — сказал он просто. «Граф просил передать, что сегодня к обеду ожидаются гости. Лорд и леди Мидфорд. Ваше присутствие потребуется в столовой». «Я поняла. Будет исполнено». Она сделала движение, чтобы уйти, но он не отступил. Остался стоять, преграждая путь, и в этом жесте не было ничего угрожающего — только то особенное, собственническое, что она уже научилась распознавать в его поведении. «Вы много времени проводите с Агни», — заметил он. Тон был ровным, почти безразличным, но Долорес слышала подтекст. Она всегда слышала подтекст. «Агни — замечательный человек», — ответила она спокойно. «Он мудр, внимателен и очень предан своему господину. Я нахожу его общество... приятным». Тонкая бровь Себастьяна чуть приподнялась. В красных глазах мелькнуло что-то — не гнев, не ревность (слишком человеческие чувства), но нечто другое. Интерес. Оценка. Лёгкое, почти незаметное раздражение. «Вы находите общество многих людей приятным, мисс Синнер. Лау, принц Сома, теперь Агни. Даже леди Элизабет, которая способна вывести из себя святого, говорит о Вас с восхищением». «Я стараюсь выполнять свои обязанности», — ответила Долорес, глядя ему прямо в глаза. «Быть приятной с гостями — часть работы старшей служанки. Или Вы считаете иначе?» Он не ответил. Просто смотрел на неё этим своим взглядом — тёмным, глубоким, пронизывающим. Под этим взглядом люди начинали нервничать, оправдываться, краснеть. Долорес стояла спокойно, как скала. «Вы очень необычная девушка, мисс Синнер», — сказал он наконец. «Я никак не могу Вас раскусить». «Разве я бифштекс, мистер Михаэлис, чтобы меня раскусывать?» — парировала она, и в её голосе прозвучала та самая лёгкая, едва уловимая насмешка, которую он уже научился распознавать. Он улыбнулся — тонко, почти незаметно. Эта улыбка не касалась глаз, но Долорес знала: он оценил шутку. «Вы скорее напоминаете мне лису», — произнёс он задумчиво. «Лису, которая пробралась в курятник и делает вид, что её тут нет. Но запах... запах выдаёт хищника». Долорес позволила себе улыбнуться в ответ. Не той дежурной, вежливой улыбкой, которую она дарила гостям, а другой — настоящей, острой, опасной. «А Вы, мистер Михаэлис», — сказала она тихо, — «Вы, как я говорила ранее, напоминаете мне породистого скакуна. Такая стать, такая выправка, такая идеальная, вычищенная до блеска шерсть...» — она сделала паузу, давая ему прочувствовать сравнение. «Но люди Вашей породы», — она выделила это слово, вкладывая в него особый смысл, «они как необъезженные жеребцы. Безупречные с виду, но внутри — дикие, неукротимые. Опасно приближаться». В красных глазах вспыхнуло что-то. Не гнев. Скорее, узнавание. Он понял, что она видит его. Не знает, кто он, но чувствует. И это знание, это понимание между ними было острым, как лезвие. «Лиса и лошадь», — повторил он задумчиво. «Похоже на сказку братьев Гримм». «Или на что-то более тёмное», — ответила Долорес. «На ту историю, где никто не выходит живым». Они смотрели друг на друга. Вишнёвые лепестки падали между ними, кружась в медленном, почти траурном танце. В этом взгляде не было нежности. Не было тепла. Было что-то другое — первобытное, тёмное, опасное. И вдруг Долорес рассмеялась. Звук вырвался неожиданно — не тот вежливый смех, которым она одаривала Лау, не тот тихий смешок, который позволяла себе с Агни. Настоящий смех, искренний, почти детский. Она смеялась над абсурдностью ситуации, над этой игрой в кошки-мышки, над тем, как они оба притворяются, будто ничего не понимают. Себастьян замер. На его лице впервые за всё время их знакомства появилось выражение, которое нельзя было классифицировать. Он не знал, как реагировать. Он, демон, видевший рождение и гибель империй, соблазнявший королев и убивавший пророков, стоял под вишнёвым деревом и смотрел на смеющуюся девушку с тем самым чувством, которое люди называют растерянностью. «Вы смеётесь, мисс Синнер», — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка, которой он не позволял себе никогда. «Смеюсь, мистер Михаэлис», — ответила она, вытирая слезу. «Потому что мы оба играем в игру, правила которой не знаем. И это... это забавно». Она сделала шаг в сторону, обходя его. На прощание обернулась: «До обеда, мистер Михаэлис. И пожалуйста, не стойте под дождём. Ваша шёрстка», — она снова выделила это слово, — «Может испортиться». И ушла, оставляя его одного среди падающих лепестков. Себастьян стоял неподвижно долго. Так долго, что солнце снова спряталось за тучи и начался дождь — тот самый, быстрый весенний дождь, от которого он даже не подумал раскрыть зонтик. В его голове прокручивалась эта сцена. Каждое её слово. Каждый её взгляд. Каждый её смех. Что ты такое? — думал он, глядя ей вслед. И почему я не могу перестать думать о тебе? Это не было человеческой одержимостью. Это было чем-то другим. Чем-то, что он не испытывал никогда за свою долгую, бесконечную жизнь. Чистый, холодный, абсолютный интерес хищника к добыче, которая не боится. Которая сама охотится. Я узнаю тебя, — пообещал он беззвучно. Я узнаю, кто ты. И тогда... Он не знал, что будет тогда. И это незнание было самым захватывающим. *** В малой гостиной, куда Долорес зашла проверить, не нужно ли поправить цветы, её ждал Агни. Он сидел в кресле у окна, глядя на дождь, и в его серых глазах отражалось небо. Увидев её, он улыбнулся — той спокойной, тёплой улыбкой, которая была только для неё. «Мисс Синнер», — сказал он, вставая. «Вы промокли». «Совсем чуть-чуть», — ответила она, и в её голосе появились нотки, которых не было в разговоре с Себастьяном. Мягкость. Почти нежность. «В саду так красиво сейчас. Вишня цветёт». «Да», — согласился он, подходя к ней. «Я видел. У нас в Индии тоже есть цветущие деревья, но другие. Жакаранда, например. Она цветёт фиолетовым, так густо, что кажется — небо упало на землю». «Вы скучаете по родине?» — спросила Долорес, принимаясь поправлять букет на столике. Ей не нужно было этого делать — цветы стояли идеально, но руки требовали занятия. «Скучаю», — признался он. «Но мой дом теперь там, где принц Сома. Он — моя родина». Она посмотрела на него. На этого человека, который отдал свою душу другому не по контракту, не по расчёту, а по любви. И в который раз подумала, как мало таких людей встречала за свои бесконечные тысячелетия. «Вы удивительный, Агни», — сказала она просто. «Я редко встречаю таких, как Вы». Он покачал головой. «Я обычный. Просто я нашёл то, во что можно верить. Вы тоже найдёте, мисс Синнер. Может быть, уже нашли». Она хотела возразить, но передумала. С ним не нужно было спорить. С ним можно было просто быть. «Расскажите мне ещё об Индии», — попросила она, садясь в кресло напротив. И он рассказывал. О храмах, увитых цветами, о реках, в которых купаются боги, о специях, от которых кружится голова, о своей вере, такой тёплой и живой. А она слушала, и в её древнем, холодном сердце происходило что-то странное. Что-то, чему она не могла подобрать названия. В дверях, незамеченный никем, стоял Себастьян. Он пришёл за Агни (принц Сома искал своего дворецкого) и замер, увидев эту картину. Долорес Синнер, его загадка, его лиса, сидела в кресле и слушала индийца с таким выражением лица, которого демон никогда у неё не видел. Мягким. Почти беззащитным. Рядом с ней Агни казался тёплым светом. Рядом с Агни она была... другой. Себастьян стоял в тени и смотрел. В его красных глазах не было ревности — только ледяное, холодное наблюдение. Интересно, — думал он, сжимая пальцы в перчатках чуть сильнее обычного. Он не знал, почему это зрелище вызывало в нём то особенное, острое чувство, которое не он не мог объяснить. Но знал одно: он запомнит этот момент. И когда-нибудь, возможно, использует его. *** За обедом Долорес прислуживала с обычной безупречностью. Никто, даже самый внимательный наблюдатель, не заметил бы ничего необычного. Но Сиэль, сидевший во главе стола и наблюдать за всем происходящим с той особенной, цепкой внимательностью, которая отличала его от других мальчишек, заметил. Заметил, как взгляд Себастьяна скользит по Долорес чуть дольше необходимого. Заметил, как она, проходя мимо демона, не ускоряет шаг и не опускает глаза. Заметил ту особую, почти осязаемую напряжённость, которая возникала в воздухе, когда они оказывались рядом. «Интересно», — подумал Сиэль, отправляя в рот кусочек рыбы. «Моя оранжевая плитка начинает меняться. И это, кажется, очень интересует моего безупречного дворецкого». После обеда, когда гости разошлись, а слуги занялись уборкой, Сиэль поймал Себастьяна в кабинете. «Ты много наблюдаешь за мисс Синнер», — сказал он без предисловий. Себастьян замер на секунду — для него это была вечность. «Я наблюдаю за всем, что происходит в доме, милорд. Это моя обязанность». «Ты наблюдаешь за ней иначе, — возразил Сиэль. — Я вижу разницу». Наступила тишина. Демон и человек смотрели друг на друга, и в этой тишине было больше смысла, чем в любом разговоре. «Она интересна, милорд», — признал Себастьян наконец. «Я не могу её раскусить. А это... редкость». Сиэль кивнул, принимая этот ответ. «Только не увлекайся слишком сильно», — посоветовал он. «Помни, кто ты и зачем здесь». «Я никогда не забываю, милорд». Себастьян поклонился и вышел, оставляя графа наедине с мыслями. Никогда не забывает, — повторил про себя Сиэль. — Но иногда, кажется, очень хочет забыть. *** Вечером того же дня Долорес стояла у окна в своей комнате и смотрела на закат. Апрельское небо полыхало алым, отражаясь в лужах на дорожках сада. В дверь постучали. Она знала, кто это, ещё до того, как открыла. Не потому, что слышала шаги — их не было. А потому, что воздух в комнате изменился. Стал плотнее, напряжённее. «Войдите», — сказала она, не оборачиваясь. Дверь открылась и закрылась. Шаги — бесшумные, но она чувствовала их. «Мисс Синнер», — произнёс Себастьян за её спиной. «Я принёс Вам новые инструкции от графа относительно завтрашнего визита леди Мидфорд». «Положите на стол», — ответила она, всё ещё глядя в окно. «Я прочту позже». Он не положил. Он подошёл ближе — так близко, что она почувствовала его запах. Не одеколон, не мыло — что-то другое. Тёмное, древнее, опасное. «Вы избегаете меня», — сказал он. Это был не вопрос. «Я выполняю свои обязанности», — ответила она, наконец поворачиваясь. «В мои обязанности не входит развлекать дворецкого беседами». Они стояли лицом к лицу. Расстояние — меньше метра. В красных глазах плясали отблески алого заката. В её тёмных — его отражение. «Вы смеялись сегодня», — сказал он. «В саду. Со мной. А потом с Агни вы смеялись иначе. Почему?» Она улыбнулась — той самой улыбкой, опасной, острой. «Вы наблюдательны, мистер Михаэлис. Но вы задаёте неправильные вопросы». «А какой вопрос правильный?» Она сделала шаг к нему. Один маленький шаг, сокративший расстояние до опасного минимума. «Правильный вопрос», — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, «не «почему», а «зачем». Зачем я это делаю? Зачем я здесь? Зачем я говорю с Вами сейчас?» Он не отступил. Не моргнул. Только его зрачки — красные, демонические — расширились на долю секунды. «И зачем же?» Она коснулась его груди пальцем — легонько, почти невесомо. Провела по идеально выглаженному фраку линию вниз. «Чтобы посмотреть, как далеко Вы зайдёте», — сказала она. «Чтобы увидеть, что скрывается под этой идеальной маской. Чтобы узнать, есть ли там вообще что-то, кроме пустоты». Она отступила, разрывая контакт. «А теперь уходите, мистер Михаэлис. Уже поздно, и леди Мидфорд не простит мне тёмных кругов под глазами». Он стоял неподвижно ещё секунду. Две. Три. Затем развернулся и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Долорес осталась одна. Она смотрела на дверь, за которой только что скрылся демон, и улыбалась. Интересно, — думала она. Как далеко ты готов зайти? И что ты сделаешь, когда узнаешь, кто я на самом деле? В коридоре возле лестницы стоял Себастьян. Внутри него, в той тёмной, древней глубине, происходило нечто странное. Он хотел её. Не так, как мужчина хочет женщину — это было слишком примитивно, пошло. Он хотел её как загадку, которую необходимо разгадать. Как добычу, которую необходимо выследить. Как равного, которого необходимо победить и заставить склониться. И это желание — чистое, холодное, абсолютное — было самым сильным, что он испытывал за всю свою долгую жизнь. Игра продолжается, — подумал он, направляясь в свою комнату. И я выиграю. Но где-то в глубине, там, куда он не позволял себе заглядывать, шевельнулась мысль: А что, если выиграет она?