Memento mori

Поместье Фантомхайв, комната принца Сомы. Апрель 1888 года. Дождь барабанил по оконным стёклам с той особенной, въедливой настойчивостью, которая бывает только в Англии — не ливень, не морось, а нечто среднее, проникающее в щели, в мысли, в самую душу. Ветер раскачивал ветки вязов, и они царапали стёкла, как нетерпеливые пальцы. В комнате принца Сомы было тихо. Слишком тихо для комнаты, где всего несколько часов назад звучал беззаботный смех и звонкие, как колокольчики, требования: «Агни, принеси сладостей!», «Агни, посмотри, какое облако!», «Агни, расскажи сказку!». Теперь Сома лежал на кровати, свернувшись калачиком, лицом к стене. Его длинные сливовые волосы разметались по подушке, золотая заколка валялась на полу, бинди смазался. Он не плакал. Плакать он перестал ещё час назад, когда слёзы иссякли, оставив после себя только солёную корку на щеках и эту ужасную, всепоглощающую пустоту внутри. Агни стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Его серые глаза смотрели на принца с таким выражением, которое невозможно описать словами — в нём было всё: вина, боль, любовь, отчаяние, нежность. Его правая рука, обёрнутая бинтами, безвольно висела вдоль тела — та самая рука, которой он, по приказу Гарольда, замахивался на своего господина. Та самая рука, что готовила для него карри, что защищала его от врагов, что вытирала его слёзы в детстве. В комнате пахло сыростью и чем-то ещё — тем особенным, горьким запахом разрушенной надежды, который Долорес узнала бы из тысячи. Она вошла без стука. Просто открыла дверь и остановилась на пороге, оценивая ситуацию. Агни повернул голову. В его глазах мелькнуло удивление, сменившееся благодарностью. «Мисс Синнер...» «Я принесла чай, — сказала она тихо. — И кое-что покрепче на случай, если понадобится». В одной руке она держала поднос с чайником и двумя чашками, в другой — небольшую бутылку тёмного стекла. Бренди. Лучший, из погребов графа. Агни покачал головой. «Он не пьёт». «Знаю. Но Вы, возможно, выпьете». Она поставила поднос на столик, налила чай — лавандовый, тот самый, что пил Сиэль от астмы, но сегодня он был нужен для другого и протянула чашку Агни. Тот взял, машинально, не чувствуя тепла. «Рассказывайте», — сказала Долорес, садясь в кресло у кровати. Не приказывая, не требуя. Просто предлагая. И Агни рассказал. О Мине, которая когда-то была для Сомы всем — матерью, сестрой, подругой, единственным тёплым существом в холодном дворце, полном равнодушных слуг и занятых родителей. О том, как Сома, повзрослев, решил, что её забрали в Англию против воли, и отправился спасать. О том, как они искали её месяцами, как надеялись, как верили. И о сегодняшнем дне. О встрече в переулке за универмагом Гарольда. О том, как Сома, увидев Мину, бросился к ней с распростёртыми объятиями, с криком: «Мина! Я нашёл тебя! Теперь всё будет хорошо!». И о том, как Мина отшатнулась, как посмотрела на него — с презрением, с раздражением, с холодной, расчётливой злостью. «Ты идиот, Сома, — сказала она. Её голос, такой знакомый, такой родной, звучал чуждо и резко. — Ты правда думал, что меня похитили? Я уехала сама. Сама, понимаешь? Мне надоело вытирать сопли избалованному принцу, который не способен даже чай себе налить. Я хочу жить хорошо. Я хочу быть женой богача, а не служанкой у вечного ребёнка». Сома замер. Его золотые глаза расширились, вбирая в себя каждое слово, как губка вбирает яд. «Но... но ты же любила меня... — прошептал он. — Ты играла со мной... ты рассказывала сказки... ты...» «Я делала свою работу, — оборвала Мина. — За которую мне платили. А теперь платят больше. Иди домой, Сома. Вырасти наконец». Она развернулась и ушла, оставляя его одного в грязном переулке, под моросящим дождём. Агни хотел броситься за ней. Хотел заставить её извиниться, объясниться, вернуться. Но Сома схватил его за руку — за ту самую, что была обёрнута бинтами — и прошептал: «Не надо. Пусть идёт». Они шли назад в полном молчании. Сома не плакал. Он просто смотрел перед собой пустыми глазами и молчал. И это молчание было страшнее любых рыданий. *** Долорес слушала этот рассказ, и внутри неё, в той древней, холодной глубине, где не было места человеческим эмоциям, происходило нечто странное. Она знала предательство. Сама была его воплощением для многих тех, кто ждал пощады и получал удар косы. Она видела миллионы смертей, миллионы разбитых сердец, миллионы разрушенных надежд. Для неё это было обыденностью, статистикой, каплями в бесконечном океане страданий. Но этот мальчик... этот смешной, наивный, глупый мальчик, который верил, что все вокруг — друзья, который разбрасывался комплиментами и улыбками, который не понимал сословий и иерархий... он лежал сейчас, свернувшись калачиком, и в его золотых глазах больше не было света. И Долорес Синнер, Смерть, Бледный Всадник, существо, старше самого понятия «жалость», вдруг почувствовала... что-то. Она не сразу поняла, что это. Слишком давно она не испытывала ничего подобного. Пришлось копаться в памяти, перебирать тысячелетия, чтобы найти название. Жалость. Да. Именно так. То чувство, которое люди испытывают к тем, кто слабее, кто страдает, кто потерял надежду. То чувство, которого она была лишена по определению. И сейчас оно разгоралось в её груди, как маленький, тёплый огонёк. Она встала с кресла и подошла к кровати. Села на край, осторожно, чтобы не потревожить. Протянула руку и коснулась его волос — мягких, сливовых, спутанных. «Сома», — позвала она тихо. Впервые назвав его просто по имени, без титула. Он не шелохнулся. Только плечи чуть напряглись. «Сома, посмотри на меня». Медленно, очень медленно, он повернул голову. Его золотые глаза, опухшие от слёз, смотрели на неё с выражением, от которого у кого угодно разорвалось бы сердце. Пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота. «Она не любила меня, — прошептал он. — Никогда. Всё было... ложью». «Да», — сказала Долорес просто. Не стала утешать ложью, не стала говорить, что Мина ошибается, что она пожалеет. Сказала правду, потому что чувствовала — этот мальчик заслуживает правды. Сома моргнул. Из глаз снова потекли слёзы — тихо, беззвучно, без рыданий. «Но это не значит, что тебя не за что любить», — продолжила Долорес, и её голос, обычно такой ровный, смягчился до нежности, которой она сама от себя не ожидала. «Ты ошибся в ней. Это бывает. Люди ошибаются. Но посмотри на Агни. Он здесь. Он не ушёл. Он не предал. Он стоит у двери и готов умереть за тебя. Разве это ничего не значит?» Сома перевёл взгляд на Агни. Тот стоял, вцепившись в косяк, и по его щекам тоже текли слёзы — красные, кровавые, от того самого потрясения, которое заставляло его плакать кровью. «Агни... — прошептал Сома. — Прости... я... я не знал... я думал...» Агни шагнул вперёд, упал на колени у кровати и прижался лбом к руке Сомы. «Ваше Высочество, — его голос дрожал. — Это вы простите меня. Я замахивался на вас. Я слушал этого человека. Я... я недостоин...» «Ты единственный, кто достоин», — перебил Сома, и в его голосе впервые за весь вечер появилась жизнь. — «Ты единственный, кто остался». Долорес смотрела на них — на принца и его слугу, связанных не контрактом, не долгом, а настоящей, безусловной любовью — и чувствовала, как в её груди разгорается тот самый тёплый огонёк. Вот оно, — подумала она. — То, чего я никогда не понимала. То, что делает людей такими... живыми. Она осторожно поднялась, собираясь уйти, оставить их наедине. Но Сома схватил её за руку. «Не уходите, мисс Синнер, — попросил он. — Посидите с нами. Пожалуйста». И она осталась. Она сидела в кресле у кровати, пока Сома засыпал, держа Агни за руку. Смотрела, как его лицо во сне разглаживается, как уходит боль, как возвращаются краски. Слушала, как Агни тихо молится на своём языке, призывая богиню Кали защитить его господина. И впервые за всю свою бесконечную жизнь она не думала об игре, об интригах, о том, кто кого перехитрит. Она просто была рядом. Просто держала пространство. Просто... жалела. *** В дверях, незамеченный, стоял Себастьян. Он пришёл сообщить, что граф ждёт Агни для разговора. И замер, увидев эту картину. Долорес Синнер, хитрая лиса, сидела в кресле у постели спящего принца. На её лице было выражение, которого он никогда не видел и, честно говоря, не ожидал увидеть никогда. Мягкость. Нежность. Почти материнская забота. Рядом с ней, на полу, сидел Агни, прислонившись головой к кровати, и его рука сжимала руку Сомы. В комнате было тихо, тепло и как-то... по-домашнему. Того особенного, тёплого покоя, которого не могло быть в доме, где живут демон и Смерть. Себастьян стоял и смотрел. В его красных глазах не было ревности. Но было что-то другое. Что-то, что он не мог классифицировать. Он не понимал. И это непонимание было острым, как нож. Он тихо закрыл дверь и ушёл, так и не войдя. Агни нужен был здесь. Граф подождёт. *** Поздно ночью Долорес вышла из комнаты Сомы. В коридоре было темно, только газовые рожки горели на половину силы, отбрасывая дрожащие тени. Она шла к своей комнате, уставшая так, как не уставала никогда за всю свою вечность. Не физически — это было невозможно. Морально. От переизбытка чувств, к которым не привыкла. В конце коридора маячила тень. Она знала, чья. Себастьян стоял, прислонившись плечом к стене, и ждал. Не двигаясь, не выдавая себя ни звуком. Просто ждал. «Мисс Синнер», — произнёс он, когда она поравнялась с ним. «Мистер Михаэлис», — ответила она, останавливаясь. Её голос был ровен, но в нём не было обычной колкости. Он смотрел на неё долго. Очень долго. В красных глазах плясали отблески газа. «Вы удивили меня сегодня», — сказал он наконец. «Чем же?» «Тем, что остались с ним. Тем, как смотрели на него. Я не думал, что Ввы способны на... такое». Она улыбнулась — устало, почти грустно. «Вы много обо мне не думали, мистер Михаэлис. Или думали, но ошибались». Он шагнул ближе. Теперь их разделяло меньше метра. «Кто вы, Долорес Синнер?» — спросил он тихо. Впервые назвав её полностью по имени. Она посмотрела ему в глаза. В красные, демонические, горящие внутренним огнём. «А вы кто, Себастьян Михаэлис?» — ответила вопросом на вопрос. Они стояли в полутьме, разделённые тайнами, которые каждый из них нёс в себе. И между ними впервые не было игры. Только тишина и этот странный, тяжёлый взгляд. «Когда-нибудь, — сказал он, — нам придётся ответить на эти вопросы». «Когда-нибудь», — согласилась она. Ремарка от автора : Я знаю, что Сома и Агни появляются по сюжету позже Мадам Ред и ее кровавых действий( исторически 31 августа 1888 года). Но ничего с собой не смогла сделать. Я слишком люблю Сому и Агни. И Сому для меня легче всего прописывать из-за схожести характеров.