Memento mori

Лондон, кондитерская Гюнтера. Первое мая 1888 года. Утро выдалось ясным, каким и должен быть первый день мая — будто сама природа решила напомнить, что весна всё-таки существует, несмотря на убийства, интриги и промозглые лондонские туманы. Солнце золотило витрины магазинов, в парках распускались первые тюльпаны, а воздух пах свежестью и обещанием тепла. Долорес вышла из поместья ровно в девять утра, одетая в простое, но элегантное платье цвета слоновой кости — то самое, которое Нина Хопкинс сшила для «выходов в город». К нему прилагались шляпка с узкими полями и маленький ридикюль, в котором позвякивали монеты. Она выглядела как скромная молодая леди, отправившаяся по утренним делам. Она знала, что за ней следят. Это знание было не предположением, не догадкой — абсолютной уверенностью. Она чувствовала его присутствие так же отчётливо, как чувствовала приближение дождя или смену времени года. Себастьян Михаэлис, её маленький демонический щенок, был где-то рядом. В тени. Наблюдал. Ждал. Хорошо, — подумала она, сворачивая на Бонд-стрит. Пусть наблюдает. Сегодня как раз подходящий день для небольшого представления. Кондитерская Гюнтера была одним из самых модных заведений Лондона. Здесь подавали лучшие торты, самое изысканное пирожное и чай, который подавали в крошечных, почти игрушечных чашечках из тончайшего фарфора. Внутри пахло ванилью, шоколадом и чем-то ещё — тем особенным, сладким, что заставляло сердце биться чаще даже у тех, кто, как Долорес, существовал задолго до изобретения кондитерского дела. Она вошла, заказала «Опера» — многослойный торт с кофейным кремом и шоколадной глазурью — и две чашки чая. Эрл грей, с бергамотом, самый английский из всех английских чаёв. «Вы кого-то ждёте, мисс?» — спросила девушка за прилавком, подавая заказ. «Да, — улыбнулась Долорес. — Старого друга». Она выбрала столик у окна, откуда открывался вид на оживлённую улицу. Солнечные лучи падали на скатерть, на фарфор, на её руки, сложенные в ожидании. Она сидела неподвижно, как статуя, и ждала. Он пришёл ровно в половине десятого. Синьор Леоне Д'Анджело был молод, красив и излучал ту особенную, тёплую приветливость, которая так располагает людей. Тёмные волнистые волосы, обрамляющие тонкое лицо с правильными чертами, карие глаза, в которых светилась доброта, и неизменная сутана католического священника — чёрная, строгая, но сидевшая на нём с элегантностью, достойной миланского портного. «Долорес! — воскликнул он с неподдельной радостью, подходя к столику. — Какая радость тебя видеть! Ты совсем не изменилась!» Он наклонился и поцеловал её в обе щеки — жест, совершенно естественный для итальянца и совершенно неуместный для английской леди. Но Долорес ответила на него с той же тёплой непосредственностью. «Леоне, — улыбнулась она. — Ты тоже выглядишь прекрасно. Как всегда. Садись, я заказала твой любимый чай». Он сел напротив, и его карие глаза с одобрением скользнули по торту. «Опера! Ты помнишь. Я так люблю этот торт... Хотя, — он понизил голос до заговорщического шёпота, — между нами, настоящий итальянский тирамису всё же лучше. Но англичане так гордятся своей выпечкой, что я молчу из вежливости». «Ты всегда был сама вежливость, — усмехнулась Долорес, разливая чай. — Как твой приход? Много прихожан?» «О, предостаточно, — Леоне отпил чай и блаженно прикрыл глаза. — Лондонцы — удивительно набожный народ. Особенно когда боятся. А сейчас, знаешь ли, есть чего бояться. Эти ужасные убийства... люди ходят в церковь чаще обычного. Ищут утешения». «И ты утешаешь?» «Конечно. Это моя работа, — он улыбнулся той особенной, тёплой улыбкой, которая заставляла прихожанок краснеть и путаться в молитвах. — Я слушаю их страхи, отпускаю грехи и обещаю, что всё будет хорошо. Иногда даже сам в это верю». Долорес рассмеялась — тихо, мелодично. «Ты неисправим. Скажи лучше, как тебе Лондон? Не скучаешь по Италии?» «По Италии скучаю, конечно. По солнцу, по лимонным рощам, по нормальному кофе. Но Лондон... в Лондоне есть своё очарование. Особенно сейчас, весной. Такая свежесть, такая зелень... и эти ваши туманы. В них есть что-то... мистическое. Прямо как в книгах Брэма Стокера, ты читала?» «Ещё нет. Но обещают, что будет интересно». Они болтали о пустяках — о погоде, о книгах, о последних театральных постановках. Для любого наблюдателя это была просто встреча старых друзей, возможно, даже бывших возлюбленных, сохранивших тёплые отношения. Молодой священник и красивая девушка пьют чай, едят торт и обсуждают всякую ерунду. Но под этой поверхностью, в той древней глубине, где обитали их истинные сущности, шёл другой разговор. «Я получила твой подарок», — сказала Долорес, отламывая кусочек торта. Её голос был ровен, но глаза блестели. Леоне улыбнулся — той самой улыбкой, которая была чуть теплее, чем полагалось священнику. «Тебе понравилось? Я так старался выбрать что-то особенное». «Очень». «Я помню. И... это развлекает тебя? Я беспокоился, что тебе может быть скучно в этом... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...в этом месте. Такое чопорное, такое правильное. Прямо как корсет, в котором английские леди не могут дышать». «Это было мило, — Долорес позволила себе лёгкую усмешку. — Очень мило. Ты превзошёл себя. И твоя помощница... она талантлива. Я видела её недавно». Леоне отпил чай, пряча улыбку. «Она просто очень соскучилась. Мы все по тебе скучаем, знаешь ли. С тех пор как ты... ну, ты понимаешь. Мы редко тебя видим». «Я здесь не для того, чтобы меня видели. Ты знаешь». «Знаю. Но это не мешает нам скучать». Он поставил чашку и полез в карман сутаны. Через мгновение на столе появились чётки — красивые, старинные, с крупными бусинами из чёрного обсидиана и тяжёлым серебряным распятием. «С днём рождения, Долорес, — сказал он просто. — Пусть этот год принесёт тебе то, чего ты ищешь. Или хотя бы развлечёт тебя в процессе поисков». Она взяла чётки, провела пальцами по гладким бусинам. Внутри каждой, в самой сердцевине камня, пульсировала древняя сила — та, что была старше этого мира, старше ангелов, старше самого понятия времени. «Спасибо, Леоне, — сказала она тихо. — Это прекрасный подарок. Я буду носить его с собой». Он кивнул, принимая благодарность. «Ты осторожна там? — спросил он вдруг, и в его голосе прозвучала нотка, очень похожая на беспокойство. — В этом месте... там есть кое-кто интересный, я слышал». «Есть, — согласилась Долорес. — Очень интересный. Но пока мы только играем». «Смотри не заиграйся. Он молодой, горячий... может не понять правил». Она улыбнулась — той самой, острой улыбкой. «Я всегда знаю правила, Леоне. И всегда их соблюдаю. До поры до времени». Он рассмеялся, и его смех был таким искренним, таким человеческим, что никто бы не заподозрил в нём древнего демона, второго после Люцифера. «Вот за это я тебя и люблю, — сказал он. — Ты всегда знаешь, когда остановиться. И когда продолжить». Они допили чай, доели торт, обменялись ещё несколькими ничего не значащими фразами о погоде и лондонских достопримечательностях. Затем Леоне взглянул на часы. «Мне пора, — сказал он с сожалением. — Прихожане ждут. У одной леди сегодня исповедь, она очень хочет рассказать мне о своих грехах. А грехов у неё, судя по румянцу, предостаточно». «Иди, — кивнула Долорес. — И спасибо ещё раз. За всё». «Всегда пожалуйста, — он встал, наклонился и поцеловал её в щёку. — Береги себя. И передавай привет нашему общему знакомому, если он всё ещё наблюдает». Он ушёл, не оборачиваясь, и его чёрная сутана растворилась в уличной толпе так же бесшумно, как он сам появился. Долорес осталась одна. Она допила чай, аккуратно положила чётки в ридикюль, расплатилась и вышла на улицу. Солнце всё так же сияло, птицы пели, Лондон жил своей обычной жизнью. Она знала, что Себастьян всё ещё здесь. Где-то рядом. Наблюдает. Ждёт. Ну что, маленький демон, — подумала она, направляясь обратно к поместью. — Понравилось ли тебе представление? Узнал ли ты что-нибудь полезное? Она улыбнулась своим мыслям и пошла дальше, чувствуя на себе его взгляд до самого поворота. Себастьян стоял в тени подворотни напротив кондитерской и смотрел, как Долорес удаляется по солнечной стороне улицы. Он слышал всё. Каждое слово, каждый смех, каждый вздох. Его демонический слух не пропускал ничего. Он видел, как она улыбалась этому священнику, как они касались друг друга при встрече и прощании, как она приняла подарок — какие-то чётки, старомодные, ничего особенного. И он ничего не понимал. Кто этот человек? Откуда она его знает? Почему она с ним так... тепло? Так нежно? Так по-человечески? Он перебирал в памяти каждую деталь их разговора. «Подарок». «Развлекает ли тебя». «Она просто соскучилась». Что всё это значило?