"The Awakening" Пробуждение

      Голова гудела так, словно внутри бился о стенки тяжелый медный колокол, превращая каждую мысль в невнятный звон. Майк открыл глаза, когда за окном уже окончательно стемнело. Он не сразу понял, где находится. Во рту пересохло, на коленях тупо ныли ссадины — парень смотрел на них несколько секунд, но так и не смог вспомнить, откуда они взялись. Рука инстинктивно нащупала телефон, и экран на мгновение ослепил его, высветив одно единственное слово: «Пятница».       Пятница? Время будто вытекло сквозь пальцы. Последним отчетливым воспоминанием была среда, тот вечер, когда всё перевернулось. Память возвращалась неохотно, неприятными, рваными кусками. Вот он признается Со Хёну… ощущает это оглушительное чувство взаимности, от которого перехватывает дыхание. А следом, как помеха на пленке, перекошенное лицо Эрика. Резкая вспышка первобытного испуга, парализующий холод и паника, вытеснившая всё остальное. И глаза, полные слез, молящие, смотрящие на него так, будто Майк был его последней надеждой. — Черт... — прохрипел он, пытаясь сесть.       Тревога пустила корни где-то под ребрами, постепенно разрастаясь и сдавливая легкие, пока этот ком не подкатил к горлу едкой тошнотой. Майк поднялся, чтобы выпить воды, но застыл, едва коснувшись стакана: вокруг слишком тихо. Вещи соседа лежали на своих местах, напоминая, что тот не собирался никуда уезжать, однако кожа буквально горела от осознания — в этих четырех стенах он остался один.       Боль в висках стала пульсирующей. В попытке прийти в себя Майк пошел в душ, надеясь, что холодная вода смоет липкий морок, но образы не исчезли. Напротив, они обрели пугающую четкость, обрушиваясь резкими вспышками.       Слова, брошенные в лицо Со Хёну, теперь гремели в голове, перекрывая шум воды. Каждое из них — «ошибка», «мерзко», «твоя вина» — всплывало в памяти ядовитым осадком. Слишком поздно пришло осознание, что это был не его собственный голос. Внутри оживал властный, пропитанный желчью тон отца, который годами выжигал в сыне всё живое.       Майк сильнее зажмурился, но ледяные струи не приносили облегчения. Они словно превращались в те самые грубые пальцы, которыми старик когда-то вцеплялся в его вьющиеся волосы, дергая голову назад под скрежещущий окрик: «Сбрей это дерьмо!». Голос предка воскресал с каждым ударом сердца, становясь всё громче.       Стоило Майку в детстве забыться, поддаться моменту или проявить хоть каплю нежности, как память услужливо подкидывала злую насмешку: «Чё ты как баба?!». Он почти каждой клеткой чувствовал, как чужие кулаки сжимаются от ярости, и знакомое ожидание удара фантомной болью прошивало тело. Будто его снова вжимали в угол прямо здесь, под душем. И этот едкий от перегара шепот: «Я вырву это вместе с кожей, если еще раз увижу». Для старого ублюдка каждая татуировка, каждое кольцо в ухе были не самовыражением, а прямой уликой «ненормальности». Он вколачивал свою правду не только криком, но и каждым замахом, приучая к мысли: быть «не таким» — значит быть мусором.       И в ту ночь, когда Эрик застукал их, Майк сломался. Смертельный страх оказаться в глазах друзей «девчонкой» или «пидарком» заставил его выпустить наружу монстра, от которого он бежал всю жизнь. Он ударил Со Хёна самыми грязными словами отца, надеясь, что эта жестокость послужит броней и докажет его «мужественность».       Майк уперся лбом в прохладный кафель, закрывая лицо ладонями. Тени прошлого просочились внутрь и победили. Он совершил то, чему нет оправдания: защищая фасад, уничтожил человека, который стал ему дороже всего. Перед глазами снова возникло страдающее, побелевшее лицо Со. Тот что-то прошептал тогда, в последние секунды, но память предательски стерла звук, оставив только этот взгляд.       Он вышел из душа и, набросив полотенце, еще раз оглядел пустую комнату. Взгляд зацепился за свиток. Подарок. Тонкая, изящная работа, в которую Со вложил столько души, теперь казалась обнаженным нервом. Смотреть на него было почти физически тошно — эта картина была немым свидетельством всего того света, который Майк так старательно вытравил.       Стены начали давить, вытесняя из легких остатки кислорода. Майк торопливо натянул одежду и почти выбежал на улицу, ища спасения в ночном воздухе. Ему нужно было закурить, нужно было ощутить на коже хоть какое-то движение жизни, но ноги сами, вопреки воле, потащили его по знакомому маршруту. Мимо кофейни, библиотеки... к той самой парковке.       Майк резко остановился, когда реальность вывернула на изнанку, финальной волной. Горло перехватило спазмом. В памяти отчетливо, до мельчайших деталей, проступило то, как он просто развернулся и ушел, оставив Со одного в удушающей темноте. — Блять! — выругался он сквозь зубы, лихорадочно доставая телефон.       Новых сообщений не было. Майк быстро набрал текст: «Ты где?». Ответ не пришел. Прочитано не было.       Он развернулся и почти бегом бросился обратно в общежитие. В голове билась безумная мысль: если он поторопится, если ворвется в комнату прямо сейчас, то увидит соседа на своем месте. Тот будет сидеть над своими эскизами, и всё это окажется просто затянувшимся кошмаром.       Но в комнате было всё так же пусто. Пальцы не слушались, пока он судорожно тыкал в экран, вызывая один и тот же контакт. — Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети…       Майк делал попытку за попыткой. Раз, пять, десять. Безликий голос автоответчика стал его личным палачом. Паника, до этого тлевшая внутри, вспыхнула ярким пламенем. Сожаление рвало сердце, не давая сделать даже вдох.       Ни в ту ночь, ни к вечеру следующего дня Со Хён так и не появился. Телефон продолжал хранить мертвое молчание, а кровать напротив оставалась пустой и холодной, напоминая Майку о том, что он совершил.