Под крылом ястреба

В день вылазки небо было таким хмурым, что казалось, будто кто-то вывесил над нами мокрую, грязную простыню. Воздух пах сырой землёй и грозой, которая так и не начиналась. Просто висела, давила. Анке с самого утра была непривычно молчалива. Она просто стояла и смотрела на свои сапоги, будто впервые их видела. Начищенное до зеркального блеска снаряжение лежало на её кровати — ремни, карабины, баллоны — всё аккуратно разложено.   — Эй, Бёрн, всё нормально? — спросила я, сползая с кровати. — Мы идём сейчас на утреннее построение?   Анке не подняла головы. Её пальцы, тонкие и обычно такие проворные, нервно перебирали один из ремней, проверяя застёжку. Она щёлкнула ею раз, другой.    — Сегодня не будет утреннего построения, — сказала она наконец. — Мы сразу выходим. — Она наконец подняла глаза. Они были огромными в её веснушчатом лице и блестели неестественно, будто в них стояли слёзы, которые она не давала себе пролить. — Меня… меня впервые поставили в правый фланг. Я должна буду подавать сигналы. Отвечать за связь с левым крылом.   Её руки сжались в кулаки, белея на костяшках. Она действительно очень нервничала.    — Я думаю, что не справлюсь, — выдохнула она, и это прозвучало так тихо, будто она боялась, что кто-то, кроме меня, услышит.   Я подошла ближе. Хотелось обнять, потрепать по плечу, сказать что-то бодрящее. Но слова застревали в горле комом.   — Анке, ты одна из лучших среди новобранцев. Даже не думай о таком.    Она покачала головой, и рыжие пряди упали ей на лицо.    — Алисия, ты не была там. Ты не знаешь, как это — выходить за стену, зная, что половина уже не вернётся. И что в этой половине… в этой половине на этот раз могу быть я.    Я не знала, что ответить. В груди неприятно защемило, сжалось, будто кто-то туго обмотал её верёвкой. Любые слова прозвучали бы глупо и фальшиво. Она была права. Я не была там. Я понятия не имела, что их там ждёт.   — Что… что делают обычно те, кто остаётся? — спросила я, отчаянно пытаясь перевести тему. — Как я могу помочь?   Анке отвела взгляд, снова потянувшись к снаряжению.    — Готовят лазарет, — сказала она. — Нарезают бинты, готовят вату, лекарства. Ставят дополнительные койки в коридорах и везде, где можно. Делают всё, чтобы помочь как можно быстрее восстановить состав. — Она затянула последний ремень на своей ноге с таким усилием, что я услышала скрип кожи. — Это всё. Ждать и готовиться.   Я ничего не смыслила в медицине. Но если надо — значит, надо. Хоть чем-то буду полезной.    Тем временем Анке закончила последние приготовления. Она стояла передо мной в полном снаряжении. Взрослой. И очень, очень маленькой одновременно.   — Я могу проводить вас? — спросила я тихо.   Анке коротко кивнула, не глядя на меня. Мы вышли из казармы. Воздух снаружи был ещё холоднее.  Морозный ветер пробирался под форму. Мы направились к выходу из лагеря.   Там уже собирались  солдаты в полном снаряжении, лица напряжённые, сосредоточенные, готовили лошадей. Я заметила в толпе чёрные волосы Микассы — она стояла неподвижно, как статуя, проверяя остроту своих клинков. Весь элитный отряд вместе с Леви и Эрвином стоял ближе всех к выходу.   Эрвин говорил. Его голос, обычно такой ровный и спокойный, сейчас звучал как стальной прут. — …фланговое прикрытие не должно отставать ни на секунду. Правое крыло — сигналы самое важное, независимо от обстановки. Левое — дублирует.    Леви стоял рядом, чуть сбоку. Он не смотрел на Эрвина. Его взгляд скользил по лицам своих солдат — по Эрену, который что-то нервно мусолил в руках, по Микассе, по Армину, по остальным. Он не говорил ничего. ХанджиЗое смотрела на отряд с каким-то странным, почти болезненным вниманием, будто пыталась запомнить каждую черту. Даже она сегодня была серьёзной.   Я молча похлопала Анке по плечу. Слов для прощания не находилось. Что можно сказать человеку, который сейчас уйдёт за стену?    Анке развернулась. И обняла меня. Обняла крепко, по-настоящему, прижавшись всем телом, спрятав лицо у меня в плече. Её тело дрожало мелкой, едва уловимой дрожью.   — Алисия, — её шёпот был горячим и влажным у меня на коже. — Мне так страшно. Я не хочу умирать. Мне всего шестнадцать, Алисия.   Я почувствовала влагу на своём плече. Она плакала. И в этот момент моё собственное горло сжалось так, что я едва смогла выдавить:   — Анке, ты не умрёшь. Просто… будь осторожна. Я буду ждать тебя. Мне всё равно больше не с кем есть эту вонючую кашу, кроме тебя, так что ты обязана вернуться, поняла?   Я попыталась пошутить. Получилось криво. Анке не улыбнулась. Она так же резко выпрямилась, отстранилась, быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони. Развернулась и пошла к своему отряду.   Не понимая, что делать дальше, куда себя деть, я решила подойти поближе к своим. Просто послушать. Было как минимум интересно, да и стоять одной было неловко. Я встала чуть поодаль, слившись с толпой.   Сегодня было особенно холодно. Я вжала голову в плечи, стараясь спрятать подбородок за воротником, но ветер, пронизывающий, злой, всё равно продувал насквозь тонкую ткань формы, заставляя ёжиться. Леви закончил что-то тихо говорить Эрену, хлопнув его по плечу, и подошёл к центру группы.   — Дисциплина — это всё, что у вас есть, — его голос рассекал воздух. — Дисциплина и доверие к товарищам. Не сомневайтесь в себе и друг в друге.   Я видела, как из здания лазарета вышли медсёстры.  Они не суетились. Они просто стояли на крыльце, сложив руки, и смотрели. Их лица были спокойны, но в глазах читалась такая глубокая, усталая тревога, что мне стало не по себе. Они уже знали, что их ждёт. Они уже видели это десятки раз. И всё равно — тревожились.   Не удержавшись, я пробралась сквозь немногочисленную толпу, оказавшись за спинами Армина и Микассы.    — Ребята, — сказала я, и голос прозвучал громче, чем я планировала. — Удачи вам.   Они обернулись. Эрен, стоявший рядом, кивнул, на его лице мелькнула быстрая, нервная улыбка. Армин поправил очки и тоже кивнул, более спокойно. Микасса просто посмотрела на меня своими тёмными глазами и чуть склонила голову. Стало на душе чуть легче. Они не выглядели такими растерянными, как Анке. Они выглядели… собранными.    — Не расслабляйся, Фогель, — прозвучал голос капитана. Он не оборачивался, продолжая смотреть в сторону ворот. — Скоро и тебе будем желать удачи.   В голосе не было злобы. Не было даже его обычной колючей иронии. Я грустно улыбнулась сама себе, чувствуя, как эта улыбка кривится на лице.   Хотела ли я сейчас отправиться в этот ад вместе с ними? Вся душа, всё моё существо, воспитанное на историях отца, на мечтах о полётах, кричало — да! Я необъяснимо, до боли в груди, хотела быть там. Хотела быть героем, как они все. Сразиться с тем, с чем сражались они. Спасти кого-то. Но разум, трусливый, предательский разум, сопротивлялся как мог. Он сковывал меня, когда взгляд скользил по блестящим баллонам с газом по обе стороны их бёдер. Я знала, что как только они достигнут деревьев за стеной, то тут же взмоют ввысь с безопасных спин лошадей. И дальше начнётся мой личный кошмар.    Я мысленно, истово, помолилась не богам, а чему-то другому — чтобы их снаряжение было целым. Чтобы тросы, которые везли в повозках, были настоящими «Ястребами», а не подделкой. Чтобы газ не подвёл. Потом, чувствуя себя неловко и глупо, как ребёнок, который пришёл на взрослую войну, я отошла в сторону, к зданию лазарета.   Спустя несколько минут раздался боевой клич Эрвина, и отряды, как одно целое, тронулись с места. Сначала шагом, потом рысью, ровным, жутким строем направились в сторону городских ворот.    Сердце ушло куда-то в пятки. Смотреть на это не было сил. Я развернулась и почти побежала к медсёстрам, которые всё ещё стояли на крыльце. К ним подтягивались и другие солдаты, оставшиеся в лагере, — те, кто не мог принять участие в вылазке. Почти все они были искалечены: кто-то сильно хромал, опираясь на костыль, у кого-то не было руки, пустой рукав был заколот булавкой. Лица у всех были одинаковые — сосредоточенные, напряжённые. Они тоже хотели получить какие-то распоряжения, чем-то быть полезными. Не просто ждать.   — Алисия Фогель, готова получить задание, — громко проговорила я, подходя к старшей медсестре.   Молодая, но уже уставшая женщина в халате улыбнулась мне. Улыбка была короткой, но настоящей. — С нами можно не так официально, солдат, — сказала она, и я почувствовала, как чуть расслабляются плечи. — Заходи, мы покажем, что здесь и как.   В лазарете я уже была, но особо обстановку не изучала. Сейчас он выглядел иначе — пустые коридоры, прибранные, но уже с принесёнными дополнительными раскладушками, стоявшими вдоль стен. Запах антисептика и спирта висел в воздухе..   Медсестра, представившаяся как Ирена, провела меня по белым коридорам. Мы зашли в небольшую комнату, где запах лекарств был особенно резким. На полках стояли склянки, банки, коробки.   — Это склад с лекарствами. Здесь обезболивающее, здесь средства для наркоза и снотворные. — Ирена говорила быстро, чётко. — Там, — она показала на смежную каморку, которая была продолжением комнаты, — бинты. Их нужно нарезать на полосы разной длины. Вату можно сразу замачивать в спирте в этих тазах.   Я кивнула, стараясь запомнить.   — На… на сколько они уходят обычно? — спросила я.   Ирена вздохнула, проводя рукой по лицу.   — По-разному. Зависит от обстоятельств. Иногда возвращаются тем же вечером, если всё идёт не по плану и приходится отступать. Иногда через день, если удаётся зайти дальше и разбить временный лагерь. Мы готовимся всегда заранее. Готовы к любому времени их возвращения.   Она достала с верхней полки старую, большую жестяную банку, внутри которой что-то звякнуло.   — Шить умеешь?   Я сглотнула. Никогда этого не делала. Мама умерла рано.   — Нет.   — Хотя это неважно, — Ирена махнула рукой. — Шить всё равно придётся всем. Медперсонал — десять человек. Нас на всех не хватит при всём желании. Поэтому у кого состояние получше, тот зашивает себя сам. Ну или помогают друг другу солдаты, если место труднодоступное.   Она протянула мне тонкую, блестящую иглу с ниткой и кусок свиной кожи, жёсткий и потрёпанный.   — Держи вот. Можешь потренироваться сначала на этом. Потом займёшься ватой.    Делать было нечего. Я кивнула, взяла иглу и кожу, ощутив холод металла. Нашла свободный уголок за небольшим деревянным столом у стены и уселась. Вставить нитку в иглу с первого раза не получилось — пальцы дрожали. Со второго — тоже. С третьего — получилось. Я сделала небольшой надрез на жёсткой свиной кожи ножом, и начала пробовать шить. Получалось криво, стежки выходили неровными, то слишком частыми, то редкими, но кожа крепко сходилась.    Ирена заглянула через моё плечо, наблюдая.   — Хорошо, Алисия, — сказала она, и в её голосе прозвучало одобрение. — Только помни, что такие маленькие надрезы мы даже не берёмся зашивать — сами заживут. А ещё будет кровь. Много крови. Она мешает обзору.   Я нервно сглотнула, представив это, и чуть не укололась иглой. Закрепив навык ещё на нескольких надрезах, я отложила кожу и отправилась к каморке с бинтами. Там уже работали двое солдат с костылями — молча, быстро разматывая огромные мотки и нарезая их длинными полосами. Я присоединилась, взяв свой моток и ножницы.    Потом — вата. Большие, воздушные, стерильные комья. Их нужно было разделять на более мелкие, удобные волокна, и замачивать в плоских эмалированных тазах со спиртом. Запах ударял в нос, щипал глаза. Мы работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами.    Примерно через три часа Ирена объявила, что пока всё. Лазарет был готов к приёму. Койки застелены чистыми, хоть и грубыми простынями. Инструменты простерилизованы и разложены.    — Иди поешь, — сказала Ирена, снимая окровавленный (от тренировки на свиной коже) фартук. — Марта на кухне должна была приготовить сегодня суп и хлеб. Подкрепись. Потом, возможно, будет не до того.   Кусок в горло не лез. Но, помня свою прошлую ошибку, я решила не отказываться. В столовой было непривычно пусто и тихо. Зал, обычно оглушающий гулом десятковголосов, теперь был в тишине. Только с кухни доносился шум кастрюль — Марта, пожилая, суровая женщина, готовила. Каждый её движение, каждый стук ложки по краю котла отдавался гулким эхом в пустом помещении. Я взяла небольшую чашку густого мясного супа и кусок чёрного хлеба. Села в самом углу.   Давно я не чувствовала такого напряжения.    После обеда, не зная, чем себя занять, я вышла на плац. Он был пуст. Ветер гонял по нему клочья пыли и какой-то шелухи. Взгляд сам собой дернулся в сторону тренажёров УПМ. И в какой-то момент мозгу показалось неплохой идеей — попробовать. Сейчас. Пока никого нет. Пока некому увидеть мой позор.   Я стояла на месте, глядя на них, может, несколько секунд. Внутри шла борьба — между желанием доказать хоть что-то себе и животным страхом, который сковывал ноги. В голове долбили слова Эрвина: «…решить свою проблему». Рано или поздно, но её нужно было решить.   Громко выдохнув, я заставила себя двинуться в их сторону. Подошла к ближайшему тренажёру — тому самому, на котором меня настиг обморок. Потянула тросы. Руки дрожали, но я зафиксировала себя ремнями, подцепила карабины. Сердце колотилось где-то в висках.   Я выдохнула ещё раз. С последним выдохом, зажмурив глаза, оттолкнулась ногой от земли.   Невесомость. Качка. Я повисла в воздухе.   Через несколько секунд я открыла глаза. Смотрела чётко перед собой. Руки на тросах держались мёртвой хваткой. Вообще, по технике, я должна была держать равновесие без помощи рук, лишь ловя центр тяжести корпусом. Но отпустить было страшно.    Натянув тросы на себя ещё сильнее, я поднялась чуть выше на тренажёре и решилась. Отпустила одну руку. Тело качнулось, но не сильно. Потом вторую. Я висела, стараясь дышать глубоко и размеренно, чувствуя, как мышцы пресса и спины напрягаются, ловя баланс. Отпустить руки получилось секунд на пять. Потом тело опять начало раскачиваться, терять ориентацию. Падать хотелось абсолютно, тем более сейчас, когда поймать некому.   Я снова ухватилась за тросы, давая себе передышку. Потом повторила. И ещё раз. На удивление, получалось чуть лучше. Сердце всё ещё бешено стучало, но паника не накрывала с головой. В голове я вспоминала корпус и движения Микассы, которая всегда держалась на снаряжении уверенно, как будто родилась в нём.   Самое ужасное, что просто ровно висеть — это самое начало процесса. А надо было перемещаться. Летать. Менять траекторию, отталкиваться, ловить новые точки опоры. Но начать с чего-то всё-таки было нужно.   Чуть успокоившись, я повисела так ещё немного, затем так же аккуратно опустила себя вниз, ни разу не взглянув под ноги. Когда ноги коснулись твёрдой земли.   «Ну вот, Фогель, уже что-то», — прошептала я себе.   Обессиленно я опустилась на траву рядом, опустив голову на колени. Дыхание постепенно успокаивалось.    «Всё ради тебя, папочка», — подумала я невольно и посмотрела в серое, низкое небо, будто он прямо сейчас смотрел на меня оттуда. Будто одобрительно кивал.   Солнце, которого сегодня почти не было видно, начало клониться к закату. Это значило, что день подходил к концу. В любой момент разведка могла вернуться.   Как там Анке? Как капитан? Я ухмыльнулась сама себе, представляя, как он, наверное, прямо сейчас с невозмутимым лицом перерезает затылокпятнадцатиметровому ублюдку.    Но улыбка быстро сошла с лица. Холод пробирал всё сильнее. Идти в комнату не хотелось. Там не было Анке. Там было пусто, тихо и очень одиноко. Здесь, на плацу, хотя бы доносились отдалённые голоса других оставшихся в лагере — кто-то рубил дрова у кухни, кто-то перекликался у конюшен. Я так и осталась сидеть на траве, обхватив колени руками, пока полностью не стемнело.   Я не заметила, как задремала, сидя прямо на траве, опустив голову на колени. Усталость и нервное напряжение взяли своё.

***

Из ночной дремоты меня вывел громкий, срывающийся крик медсестры Ирены:   — ФОГЕЛЬ! НУЖНА ПОМОЩЬ! ВОЗВРАЩАЮТСЯ!   Я вскочила, не до конца понимая, сплю ли ещё. Ноги затекли, спина ныла от холода и неудобной позы. Я отряхнула промёрзшие ягодицы от травы и помчалась за белым халатом, мелькавшим в темноте, к лазарету.   Никого ещё не было видно. Но земля под ногами отдавала лёгкой, нарастающей вибрацией. Глухой, тяжёлый топот лошадей. Мы добежали до освещённого крыльца лазарета. Ирена замерла, вглядываясь в темноту. Гул нарастал, превращаясь в грохот. И вдали, в разрыве ночи у ворот, показались первые силуэты лошадей.    Картина, которая открылась передо мной в следующие минуты, врезалась в мозг кислотой.   Это было месиво. Кровавое, кричащее, хаотичное месиво. Первые лошади влетели на плац с диким, испуганным ржанием — некоторые без всадников, с окровавленными седлами. Другие несли на себе по двое — один держался за сёдла, второй, раненый, болтался как тряпка. Люди. Люди повсюду. Кто-то шёл, спотыкаясь, держась за вспоротый бок. Кто-то тащил на плече товарища, лицо которого было белым, как мел. Кто-то просто садился на землю и тихо стонал.   Кровь. Она была везде. Тёмные, липкие пятна на форме, на лицах, на руках. Она капала с лошадей, оставляя тёмные следы на земле. Воздух, холодный и чистый секунду назад, наполнился запахом — медным, сладковатым и отвратительным запахом свежей крови.   Эрвин въехал одним из первых. Он сидел в седле прямо, но лицо его было залито кровью из глубокого рассечения над бровью, стекавшей по щеке. Он болезненно, неестественно держался за правую руку, прижимая её к груди. Но его глаза, голубые и острые, уже сканировали хаос, отдавая приказы хриплым, но чётким голосом: «Тяжёлых — в лазарет немедленно! Коней отвести!»   Леви замыкал строй. Он спрыгнул с коня почти одновременно с остановкой, но спрыгнул неловко, сильно припадая на одну ногу. Правая штанина его форменных брюк была пропитана кровью, ткань прилипла к ноге. Лицо его оставалось невозмутимым, каменным, лишь тонкие губы были плотно сжаты. Он сразу же стал помогать снимать с лошади бесчувственное тело Йенса.   Мой взгляд, дикий, выпученный, бегал по этой каше из людей, лошадей, крови и боли. Я искала одно лицо. Рыжие волосы. Веснушки. Где? Где она?   Анке. Черт. Черт черт твою мать, Анке, где же ты?   Тяжело раненых уже заносили и затаскивали в лазарет те, кто был способен передвигаться. Другие, с более лёгкими ранениями, оставались стоять или сидеть у входа, ожидая своей очереди, тупо глядя перед собой. В панике, забыв обо всём на свете, я подбежала к Эрвину. Он как раз сползал с лошади, его поддерживал под руку Армин.   — Командующий! — мой голос сорвался на визг. — Анке Бёрн! Где она? Что с ней? Я должна её увидеть!   Эрвин медленно повернул ко мне голову. Кровь текла ему в глаз, и он прищурился.    — Фогель, ты с ума сошла? Ты не видишь, что происходит?    Слёзы, горячие и солёные, покатились из моих глаз сами собой, смешиваясь с холодным потом на лице.   — Пожалуйста, командующий, мне очень нужно знать. Пожалуйста.   Я сама не понимала, как эта рыжеволосая девчонка, с которой я прожила всего ничего, успела так запасть в душу, что я была буквально готова биться в истерике.   Эрвин на секунду замер, глядя на меня. Он выдохнул.   — Её больше нет, Фогель. Она погибла.   Внутри что-то сорвалось. Порвалось с сухим, болезненным треском. Нет. Не могла. Она не могла. Она же обещала вернуться есть эту вонючую кашу вместе со мной.   — Нет… — я не узнала свой голос. — Нет, нет, нет… это вы виноваты! Это вы поставили её на новое место, в правый фланг! Она совсем юна, она была не готова!   Я сама не понимала, что делаю. Какое-то белое, яростное безумие поднялось из глубины, сметая страх, осторожность, всё. Я бросилась на него, на Эрвина, не зная, чего добиваюсь. Я чувствовала себя разъярённой, беспомощной кошкой.   Я не успела в него вцепиться. Две сильных, железных руки схватили меня за талию и резко, грубо дёрнули назад, отрывая от земли на мгновение. Знакомый откуда-то запах ударил в ноздри.   — Ты совсем с ума сошла, Фогель?! — прорычал голос капитана у самого уха. Он был низким, хриплым от напряжения, и в нём бушевала настоящая ярость.   Я обернулась, из глаз продолжали течь слёзы, заливая всё лицо. Ум немного прояснился от резкой боли в боках, куда впились его пальцы. Он держал меня так, будто я была непослушным щенком. Его лицо было в сантиметрах от моего. Я видела каждую чёрточку — усталость в глазах, тонкую сетку морщин у их уголков, капли чужой (или его?) крови на скуле.    Я обвисла в его руках, вся ярость мгновенно уйдя, оставив после себя пустоту и такую острую боль, что хотелось свернуться калачиком и выть. Он почувствовал это и опустил меня на землю, но не отпустил сразу, дав пару секунд, чтобы я обрела опору.   — Привыкай, — холодно, без единой ноты сочувствия, произнёс он, опираясь на одну ногу. Его рана, судя по всему, была серьёзной. — Так будет каждый раз.   Я взглянула на его рану. На пропитанную кровью штанину. Порез, судя по всему, был на боковой поверхности бедра, глубокий. Крови там было больше всего. Собрав остатки самообладания, я тихо спросила, не отрывая взгляда от тёмного пятна:   — Я… я могу помочь?    Капитан выгнул бровь, смахивая тыльной стороной ладони капельки крови со лба.    — Валяй, если сможешь, — коротко бросил он и, оттолкнувшись от стены лазарета, заковылял к скамейке на краю плаца, подальше от основной суеты.   Я метнулась обратно в лазарет, пробираясь сквозь бесконечные койки, мимо стонов и криков, к комнате с инструментами. Схватила чистые бинты, вату, иглу и нить, и вернулась к нему.   Он сидел на скамейке, опустив голову. На небе, прояснившемся после захода солнца, уже появлялись первые, холодные звёзды. Он уже успел кое-что сделать сам — разорвал штанину по шву выше колена, предоставляя доступ к ране.    В глазах у меня потемнело, когда я увидела рану вблизи. Это был глубокий, рваный порез длиной с мою ладонь на боковой поверхности бедра. Кожа и мышцы были разворочены, обнажая кровавое месиво. Вид был… отвратительный. Живот свело от спазма.   Дрожащими руками я разложила инструменты на краю скамейки, смочила большой кусок ваты в спирте.   — Потерпите, — тихо проговорила я, поднимая взгляд кверху, на его лицо. — Может… щипать.   Он смотрел на меня сверху вниз, и его взгляд был таким же острым и оценивающим, как и всегда, несмотря на боль.   — Давай уже, Фогель. Не впервой.   Немного успокоив дыхание, я пристроилась сбоку от его ноги, опустившись на корточки перед скамейкой. Холод земли сразу просочился сквозь тонкую ткань штанов. Приложила мокрую спиртом вату к краю раны.   Мышцы его ноги под моей рукой резко, судорожно дёрнулись. Я инстинктивно отпрянула, снова подняв голову. Выражение его лица оставалось каменным, лишь губы ещё плотнее сжались, а дыхание участилось, став чуть более шумным. Но он не издал ни звука.   — Всё нормально, — пробормотал он сквозь зубы. — Продолжай.   Я промокнула рану ещё раз. И ещё. Пока кровь не перестала активно сочиться и можно было хотя бы разглядеть, куда нужно будет вставлять иглу, чтобы свести края. Взяла иглу с нитью. Пальцы, холодные и мокрые, отказывались слушаться. Нить никак не хотела входить в ушко. Я пыталась снова и снова, но руки с каждым разом дрожали всё больше. В ушах звенело от напряжения и окружающего гама, мне казалось, я вот-вот уроню иглу или упаду в обморок прямо здесь, у его ног.   И тут две тёплые, большие, сильные ладони обхватили мои с тыльной стороны. Они крепко, уверенно взяли мои дрожащие пальцы, запрещая им трястись.   — Посмотри на меня, — сказал он. Голос его был тихим, но таким чётким, что он пробился сквозь звон в ушах.   Я подняла взгляд. Его лицо было близко. Серые глаза смотрели прямо в мои.   — Фогель. Уясни раз и навсегда. Здесь нет места таким эмоциям. Ты либо делаешь дело, либо уходишь. Будь собранной.   Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он мягкозабрал у меня из рук иглу и нить. Одним точным, уверенным движением вдел нить в ушко и вернул мне. Действие заняло секунду.   Я сглотнула комок в горле. Ладно. Работаем дальше, Фогель. Я аккуратно свела пальцами края раны, стараясь как можно меньше давить на воспалённые ткани. Ввела иглу в кожу с одной стороны, потом с другой. Первый стежок получился кривым, но… он держал. Кожа сошлась.   — Фогель, — раздался его голос над моей головой. В нём впервые за весь вечер прозвучала усмешка. — Если бы ты так медленно шила кого-то другого, скорее всего, он уже был бы в обмороке от потери крови. Ускоряйся.   Я кивнула, не отрываясь от работы, и постаралась ускорить движения. Пальцы стали чуть увереннее. Второй стежок. Третий. Под моими руками я чувствовала твёрдые, перекатывающиеся под кожей мышцы его бедра, напряжённые от боли и усилия. Чтобы лучше видеть, куда входит игла, я невольно склонилась ниже, ближе к самой ране. В какой позе я сейчас находилась — на корточках у ног командира, почти уткнувшись лицом в его бедро, — думать было совершенно некогда.    Десятый. Пятнадцатый. Двадцатый. Последний. Я завязала узел, лишнюю нить откусила зубами (противно, горько) и потянулась к бинту, чтобы сделать перевязку.   Его ладонь поймала меня за запястье.    — Не надо, — сказал он. — Перевязать смогу сам. С тебя на сегодня хватит.   Я выдернула руку из его хватки — прикосновение казалось слишком неожиданным, слишком… личным в этом аду. Он взял бинты и начал ловко, одной рукой, перематывать бедро, затягивая повязку.   Пот катился по моему лицу, смешиваясь со слезами и пылью, невзирая на холодный ночной воздух. Я сидела на траве у его ноги, чувствуя, как дрожь медленно отступает.   — Чего расселась? — спросил он, не глядя на меня, заканчивая перевязку. — Иди в лазарет. Делай хоть что-нибудь полезное.    Я осознала, что всё ещё сижу на земле, как пришибленная. Резко вскочила на ноги. И побежала обратно к ярко освещённому, шумящему от стонов и криков зданию лазарета. Мысли из головы вышибло окончательно. Я не воспринимала происходящее. Просто делала то, что говорили. Подавала. Держала. Убирала. Резала бинты. Жизнь начала казаться одним сплошным, бесконечным, шумящим адом.