Под крылом ястреба

Я не помнила, как уснула. Прямо на полу в лазарете, прислонившись спиной к холодной стене в углу рядом с пустой тарой из-под бинтов. Сознание выключилось, как перегоревшая лампочка, под аккомпанемент тихих стонов и скрипа коек.   — Алисия. Алисия, вставай.   Голос пробивался сквозь вату в голове. Кто-то мягко, но настойчиво тряс меня за плечо. Я подняла голову, и шея отозвалась тупой, одеревеневшей болью. В глазах поплыли белые пятна от света лампы под потолком. Сознание вернулось.   Анке. Боже, Анке…   В голове начали вспыхивать картинки вчерашнего дня.    Горло сжалось тугой, болезненной судорогой. Хотелось опустить голову обратно на колени и разреветься, выть, пока не кончится воздух в лёгких. Усилием воли — будто я отрывала от земли неподъёмный груз, — я заставила себя встать.    — Сколько сейчас времени? — мой голос прозвучал хрипло.   Медсестра Ирена смотрела на меня с усталой жалостью.   — Уже вечер, Алисия. Видимо, организм включил защитную реакцию на вчерашний стресс, и ты проспала весь день.   Я удивленно мотнула головой, и мир на секунду поплыл. Целый день.    — Что с остальными? Мы справились вчера?   — Да, — Ирена выдохнула, потирая переносицу. — Все, кого успели довезти, выжили. Состояние почти у всех стабильное. Ты молодец. И спасибо тебе за помощь.   Я нервно вздохнула, чувствуя, как под веками снова предательски становится влажно.   — Я попросила оставить для тебя ужин. Можешь сходить в столовую, — добавила Ирена, уже отворачиваясь к следующей койке, где солдат с перевязанной грудью пытался дотянуться до кружки.   Я кивнула, не в силах выговорить «спасибо», и побрела по коридору, пробираясь между бесконечными койками, с кряхтевшими от боли ранеными.    Ирена не соврала. Действительно был вечер. Серое небо потемнело до цвета мокрого пепла, но странным образом было не так холодно, как вчера. Я побрела в сторону столовой, ноги двигались сами, а голова была пустой и тяжёлой одновременно.   Проходя мимо плаца, я заметила капитана. Аккерман стоял на краю площадки, не двигаясь, просто направив взгляд куда-то вдаль. Даже в полутьме и со спины было видно, как он избегает опоры на правую ногу.   Мне показалось нужным подойти. Извиниться за свой позорный спектакль. Хотя бы попробовать. Я сделала несколько тихих шагов по мокрой траве в его сторону. Он обернулся, услышав шорох, ещё до того, как я успела что-то сказать. Он резко повернул голову в мою сторону. Увидев меня, он так же быстро отвернулся обратно.   — Капитан, — голос прозвучал неуверенно. — Я прошу прощения за своё поведение вчера.   Он молчал. Тишина давила гуще, чем слова.   — Анке была единственным близким человеком для меня здесь, — выдавила я, чувствуя, как слезы снова проступают на глазах.   Молчание.  Чёртов садист, ну скажи же хоть слово, почему вообще я тут унижаюсь перед тобой.   Я впилась ногтями в ладони, стараясь подавить вспыхнувшее раздражение, и задала вопрос, который горел у меня внутри еще со вчера.   — Где её тело?   Он сделал шаг в сторону от меня, будто моё нахождения рядом было для него очень неприятным.   — Не смогли забрать.   Эти слова ударили по солнечному сплетению. Перед глазами, будто наяву, всплыло не тело, размазанное по земле. Картинка, которую дорисовало моё больное воображение. Я сжала челюсть, не давая слезам пролиться.    — Мне жаль, Фогель.   Он произнёс это слишком спокойно. Как будто сожалел о том, что на ужин достался подгорелый кусок хлеба. Я чувствовала какое-то странное напряжение между нами, нозалезть к нему в голову, пытаться понять, о чём он думает, я не могла. Очень хотелось, чтобы хоть кто-то сейчас со мной поговорил. Поддержал. Жаль, что Гизе не было рядом. Он бы меня понял.   Застряв в своих мыслях, я не сразу сообразила, что говорю вслух: — Капитан, можно вам кое-что показать?   Он медленно повернул голову, выгнув одну бровь. В его серых глазах читалось плохо скрытое раздражение и усталость.   — Что?   Ну я сама это сказала, и отступать было бы уже глупо. Боже, Фогель, ну что ты за дура, господи.   — Идёмте, — промямлила я и, не дожидаясь ответа, быстро направилась к дальнему концу плаца, туда, где в сумерках темнели силуэты тренажёров УПМ.   — Эй, — его голос, резкий и хриплый, догнал меня. — Я пока не имею возможности передвигаться так быстро.   Я виновато взглянула через плечо на ковыляющего за мной через боль капитана и послушно замедлила шаг. Каждое его движение сопровождалось тихим, сдавленным выдохом. Мы шли медленно, и за эти полминуты я успела передумать двадцать раз. Зачем я это делаю? Что я хочу доказать?    Мы подошли к тренажёрам. Я остановилась перед тем, на котором тренировалась вчера. Он пристроился сбоку, опираясь на здоровую ногу, лицо было невозмутимым, уголки губ была напряжены от боли.   — Если ты собралась снова падать в обморок, то не стоит. Сейчас я тебя вряд ли смогу пой… — он резко осекся, будто спохватившись.   Я замерла, обернувшись к нему.   — Так это всё-таки вы меня тогда поймали? Поэтому у меня не было никаких синяков от падения?   В моём голосе не было ни тени ухмылки, но капитан упрямо молчал, смотря куда-то мимо моего плеча.   — Что ж, тогда спасибо, — просто сказала я.   Он резко выдохнул, будто избежав неловкого разговора, и кивнул на тренажёр.   Я развернулась, взяла в ладони холодные, шершавые тросы. Застегнула ремни на бёдрах, щёлкнула карабинами.    — Ты что задумала, Фогель? Сегодня без тренировок, — сказал капитан.   — Позвольте мне просто показать.   Помедлив несколько мгновений, собравшись с духом, я оттолкнулась ногой от земли. Не «взмыла вверх», как хотелось бы думать. На самом деле, поднялась примерно на метр, не больше. Воздух зашумел в ушах. Капитан молча наблюдал.   Выровняв дыхание, я уставилась взглядом в точку прямо перед собой. Потом, медленно, как будто разжимая закоченевшие пальцы, одну за другой отпустила руки. Тело тут же качнулось, пытаясь найти баланс. Получалось неумело и криво, корпус дёргался, но я держалась. За счёт мышц пресса, спины, ног. Дрожь пошла по внутренней поверхности бёдер от напряжения.   — Хватит. Сейчас свалишься, — бросил он, видя, как меня шатает.   — Нет, капитан, смотрите, у меня правда получается.   — Вижу, — буркнул он. — Правда, очень криво.   Несмотря на его замечание, я улыбнулась.    — Когда вы были на вылазке, я немного попробовала одна. И у меня получилось.   — Что насчёт настоящего УПМ, Фогель? — резко, почти без паузы, спросил он.   В тут же глазах потемнело. Я на секунду потеряла фокус, и тело тут же отозвалось неконтролируемой дрожью. Руки инстинктивно метнулись, чтобы успеть ухватиться за тросы в последний момент, но я промахнулась. Ощущение падения — пустота под ногами, земля, несущаяся навстречу.   Я не успела даже вскрикнуть. Капитан рванулся вперед всем телом. Из его горла вырвался гортанный, сдавленный звук — смесь боли и усилия. Его руки грубо успели схватить меня сбивая в сторону. Мы рухнули на землю вместе, тяжело и неуклюже. Я оказалась сверху, прижавшись грудью к его, и тут же отшатнулась, почувствовав, как он весь напрягся и замер.   — Чёрт… — прошипел он сквозь стиснутые зубы.   Я откатилась в сторону, освободив его. Он лежал на спине, глаза зажмурены, лицо искажено болезненной гримасой. Одна его рука впилась в землю рядом, другая инстинктивно потянулась к правому бедру, но так и не коснулась, застыв в воздухе. Губы были белыми от того, как сильно он их сжал.   Я сидела на земле, не зная, что сказать. Сердце колотилось где-то в горле.   — Не делай это традицией, Фогель, — наконец выдавил он, не открывая глаз. Голос был низким, хриплым от сдерживаемой боли. — В следующий раз ловить не стану. Падай рожей вниз, на здоровье.   Я покосилась на него и фыркнула. Опять включил свою грубость. Неприятный тип. Мы сидели на холодной земле в метре друг от друга ещё какое-то время. Повисла неловкая тишина.   — Как нога? — спросила я наконец, нарушая молчание.   — Жить буду, — бросил Леви.   — Вы всегда такой неразговорчивый?   — Не придумывай. Я всегда разговорчив.   Я хмыкнула, приняв это за корявую попытку пошутить.   — Докажите, — мои губы изогнулись в издевательской усмешке.   Капитан устало вздохнул, будто моё ребячество ему порядком наскучило. Потом повернул голову и посмотрел на меня прямо.  — Расскажи мне про свой страх. Что произошло?   Улыбка мгновенно сползла с моего лица. Говорить об этом не хотелось. Совсем. Я нервно поёрзала на земле, отрывая пальцами травинки.   — Что? — озадаченно спросил он, видя моё сопротивление.   — Мой отец… — я начала, уставившись в свои колени. Слова выходили тихо, через силу. — Он был инженером. Придумал несколько видов устройства пространственного маневрирования. Маму я плохо помню, так что единственным человеком в моей жизни был отец. С самого детства я мечтала попасть в разведку. Папа учил меня летать, мы даже испытывали вместе его образцы… Пока однажды на одном из таких испытаний он не сорвался с высоты. Из-за моей глупости.   Я замолчала, глотая ком в горле. Леви молчал, смотря в точку на земле перед собой. Его пальцы медленно потирали костяшки на сжатом кулаке.   — С тех пор я панически боюсь высоты. Не говоря уже об УПМ.   — Я думал, ты просто трусиха, Фогель.   — Отчасти так и есть, капитан. Спустя шесть лет я так и не смогла с собой справиться. Я даже на экзамен тогда не явилась.   Он потёр переносицу, будто пытаясь стереть грязь. — Чего не скажешь о рукопашном бое.   Я усмехнулась, но в голосе прозвучала горечь. — Да. Мне пришлось стать лучшей во всём остальном.   — Что ж, у тебя это получилось.   Мы снова замолчали. Мысли неумолимо вернулись к Анке. Я бы спасла её, будь я там, — пронеслось в голове, ядовито и бесполезно. На удивление, в этот раз тишину прервал капитан.   — Я хочу, чтобы мы кое-что попробовали.   Слова прозвучали… странно. Не неуверенно, нет. Но с какой-то нехарактерной сдержанностью. Почти смущённо.   — Снова подраться с вами? — хмыкнула я, пытаясь сбить напряжение. — Боюсь, вы не в лучшей форме.   — Нет, — резко ответил он.   Он поднялся с земли, опершись на здоровую ногу, и, хромая, направился куда-то за тренажёры. Что-то поднял с травы в тени. Я пыталась разглядеть, что он делает, но снизу обзор был ограничен. Когда он развернулся, в его руках я увидела снаряжение. Настоящее снаряжение УПМ.    Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Что он хочет? Заставит меня надеть это?   Я непроизвольно, сидя на земле, отодвинулась ягодицами назад.   — Не дрейфь, Фогель. Это мне, — сухо бросил он, и я выдохнула.   Он аккуратно, медленно, стараясь не задевать рану, начал надевать устройство. Я до сих пор не понимала, что он собирается делать. Вздумал полетать с такой ногой? Самоубийца.   — Не знаю, насколько нога позволит, но думаю, справимся, — бросил он, застёгивая последний ремень на груди.   Что? Справимся? Да что, чёрт возьми, происходит?   Я продолжала смотреть на него, как кролик на удава.   — Ну? Вставай, — приказал он.   — Зачем?   Он закатил глаза с таким выражением, будто объяснял очевидное идиоту.   — Подойди ко мне.   Всё во мне кричало сейчас же убежать с плаца. Но тело не слушалось. Оно медленно поднялось с земли, и я сделаланесколько шагов в его сторону. Я застыла в двух шагах от него, затаив дыхание. На мгновение мне показалось, что в его глазах пробежали озорные искорки — будто он сейчас в шутку запустит меня из катапульты и будет наслаждаться зрелищем.   Но нет. Взгляд был серьёзным, почти суровым.   Он положил свои сильные, тёплые ладони мне на плечи и медленно, не грубо, развернул меня спиной к себе. Я не шевелилась, леденящая догадка пронзила мозг. В ушах зазвенел тонкий, пронзительный писк — похожий на сигнал тревоги. Но ноги словно вросли в землю.   Я почувствовала, как что-то обвило мою талию. Холодная, жёсткая кожа ремня. Щелчок.    Страховочный ремень.   С помощью таких ремней уносили раненых с поля боя. И таким ремнём меня пристёгивал к себе отец, когда мы летали. Именно этот чёртов ремень спас мне жизнь в тот день.   Я перестала дышать. Тело стало деревянным.   — Фогель. Выдохни. Я не буду ничего делать против твоей воли.   Его голос прозвучал прямо у уха. Кривить душой не пришлось. Присутствие сильнейшего солдата человечества давало какое-то извращённое, необъяснимое чувство безопасности. Я неловко мотнула головой и попыталась расслабить сведённые в комок мышцы. Получилось плохо.   Дальше следовал ремень, закрепляющийся над грудью. Ему без обзора было неудобно. Его руки обвили моё тело, и одна из них, ища застёжку, на секунду неловко коснулась самой груди. Я вздрогнула всем телом. Он замер, и я почувствовала, как его дыхание у моего уха прервалось.   — Прости, — бросил он привычным холодным тоном и всё же застегнул ремень на нужном месте.   Я выдохнула. Он закрепил концы ремней к своим карабинам, потом взял в руки болоны, закрепляя их по обе стороны, один из них болезненно коснулся раны. Он прошипел, резко втянув воздух.   Я обернулась, встретившись с ним взглядом. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота. Он задержал дыхание, переживая волну боли.   — Переживу, — сквозь зубы выдавил он, отвечая на мой немой вопрос.   Конечно, переживёт. Он же чёртов Аккерман.   Он взглянул на меня и повёл подбородком, давая знак отвернуться. Я послушно уставилась вперед. Сердце колотилось теперь где-то в висках, отдаваясь глухими ударами по всему телу.   Он сделал шаг вплотную ко мне, прижавшись грудью к моей спине. Его тело было горячим даже через два слоя формы.   Твою мать, Фогель. Как ты здесь оказалась? Этот мужчина, с которым неделю назад я молилась просто никогда не пересекаться, теперь стоял прямо за моей спиной, почти прижимаясь всем торсом. Его дыхание касалось моей шеи. Ну ты даёшь, Фогель.   — Я сейчас попробую нас донести до стены Троста. Но приземляться придётся тебе. Я не смогу, — его слова прозвучали у меня над ухом. Я не успела ничего возразить. Пронзительный визг вырывающегося троса, щелчок зацепа — и земля ушла из-под ног.   Я вскрикнула и зажмурилась. Резкий поток холодного ночного воздуха ударил в лицо.   — Твою мать, Фогель, ты не могла нормально собрать волосы? — прорычал он прямо в затылок. Ветер трепал мои распущенные волосы, и они хлестали ему прямо в лицо, закрывая обзор.   Чёрт. Глаз я не открывала. Страшно было очень. Пока глаза закрыты — было хоть какое-то чувство жалкойбезопасности. Я чувствовала скорость, но не понимала, насколько мы высоко. Судя по потокам воздуха, он двигался медленно, осторожно, короткими, экономными выбросами газа. В какой-то момент я полностью потеряла ориентацию в пространстве. Не было ни верха, ни низа, только чёрная пустота вокруг и одно-единственное твёрдое, горячее, напряжённое тело за спиной, которое было моей единственной точкой опоры в этой невесомости.   Капитан, заметив мою суетливость, сказал, не повышая голоса: — Открой глаза. Станет проще.   Ага, проще, — яростно подумала я. Он явно не понимал, о чём просит. Папа в такие моменты всегда придерживал меня одной рукой, крепче прижимая к себе и от этого становилось действительно спокойнее.   — Капитан, — позвала я, и голос прозвучал жалобно даже в моих ушах. — Обхватите меня одной рукой.   За моими словами не последовало никакого движения. Только тишина и свист ветра. Фогель, ты в себе? Ты реально попросила сильнейшего солдата человечества, взрослого мужчину, обхватить тебя рукой, чтобы тебе, трусихе, не было так страшно?   И в этот момент в районе солнечного сплетения стало тепло. Его рука легла туда, поверх моих скрещенных на груди рук, и прижала меня ещё ближе к себе. От неожиданности этого внезапного ощущения глаза открылись сами собой. Нет, не так — они вытаращились.   Сначала мозг отказался понимать, что он видит. Стена Троста, огромная, серая, неприступная, была уже совсем близко, её верхняя кромка чётко вырисовывалась на фоне уже почти черного неба.   Но осознание высоты пришло не сразу. Первым делом я почувствовала спиной каждую мышцу его тела. Твёрдый пресс, упругие мышцы, которые напрягались и расслаблялись с каждым корректирующим движением. Я чувствовала ритм его дыхания — глубокого, ровного, сосредоточенного. И его сердцебиение — не бешено колотящееся, как моё, а сильное, ровное, как удары молота о наковальню где-то глубоко внутри его груди.   Это было невероятно. И страшно. И… захватывающе.   Мне вдруг показалось, что страховочный ремень ослаб. Паника, холодная и липкая, снова подползла к горлу. Я поёрзала, пытаясь инстинктивно найти более безопасное, на мой взгляд, положение, пытаясь сильнее прижаться к нему.   И это, кажется, было ошибкой.   Тело за моей спиной вздрогнуло и напряглось до предела, стало твёрдым, как гранит. Его дыхание на секунду прервалось.   — Ты что делаешь, Фогель? — прошипел он прямо в ухо, и в его голосе было не только раздражение, но и какая-то странная, сдавленная нота.   Я решила просто промолчать, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. Казалось, более неловко уже быть не может.   — Приготовься приземляться! — рявкнул он.   Трос со свистом впился в край стены. Нас резко дёрнуло вперёд. Земля — или, вернее, каменная плита верхушки стены — стремительно неслась навстречу.   Я выставила вперёд ноги, собравшись в пружину. Снова захотелось зажмуриться, но чувство ответственности не только за себя, но и за капитана, безопасность которого сейчас зависела от меня, было сильнее страха. Я выдохнула, сфокусировалась на точке приземления.   Касание было жёстким, грубым. Ноги приняли на себя не только мой вес, но и его, и весь импульс движения. Правая нога капитана не могла амортизировать удар. Нас закрутило, и мы покатились по холодному камню. Кажется, капитан аж взревел от боли. Но из-за адреналина, гудящего в крови, я не могла разобрать звуки.   — Блять, Фогель! — выругался он, уже лёжа на спине, хватаясь за бедро. — Заново шить будешь?!   Мне казалось, я не слышала его ругательств. Я лежала на спине на шершавом, холодном камне стены и смотрела вверх. В чёрное, бездонное, усыпанное звёздами небо. Сердце колотилось с такой бешеной силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В висках стучало. Но на лице… на лице была дурацкая, неконтролируемая, до ушей улыбка. Такая, будто я выпила литр вина. Я лежала и не двигалась, просто смотрела вверх и улыбалась этому небу, этим звёздам. Я лежала так, пока надо мной не нависло недовольное лицо капитана.  — Ты долго валяться будешь?   — Ущипните меня, капитан. Мы что, правда сделали это? Кажется, я просто не могла убрать эту идиотскую улыбку.   — Да, Фогель. Не благодари.   — Капитан, вы сумасшедший. Я привстала на локтях. Он грозно покосился на меня, будто я обозвала его последней сволочью.   — Полегче с выражениями, Фогель.   Я откинулась обратно, снова подняв взгляд к звёздам. Мне не хотелось ни говорить, ни думать о том, что только что произошло. Я просто хотела лежать здесь и смотреть в это бесконечное небо. Так долго, как это было возможно. Пока его тепло ещё оставалось у меня за спиной, а в ушах ещё звенел отзвук того самого, первого щелчка страховочного ремня.