Под крылом ястреба

Попытки заснуть успехом не увенчались. Я ворочалась на узкой койке, простыня сбивалась комом подо мной, одеяло то душило, то казалось недостаточно тёплым. Я лежала на спине, уставившись в потолочную балку, по которой ползла тень от лунного света, и не понимала абсолютно ничего. Мысли лезли куда-то совсем не в ту сторону, в которую бы мне хотелось. Я думала о том, как бы скорее дождаться следующей тренировки с капитаном.   Фогель, дура, давай тормози. Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в тонкую подушку, пахнущую стиральным порошком. Но мозгу отчаянно хотелось снова быть где-то рядом с этой мужской фигурой, излучающей эту непоколебимую уверенность. Влюбляться в мрачного и грубого мужчину, да ещё и своего капитана, который был старше на 10 лет, в мои планы точно не входило. Он научит меня маневрированию, поможет вписаться в отряд, и наша странная, вынужденная близость прекратится. Я пыталась убедить себя в этом. Я нервным рывком подобрала сбившееся одеяло под подбородок, жмурясь. В голове снова, с навязчивой чёткостью, всплыл тот момент: твёрдая стена под ногами, свист ветра, и его глаза — серые, полные смешанных чувств — в сантиметре от моих. Я чувствовала призрачное тепло его дыхания на своей щеке. Всё, Алисия, спать! Я натянула одеяло на голову.

***

Утром следующего дня тело ныло неприятной, глухой болью от непривычной физической нагрузки. Каждая мышца пресса и спины отзывалась протестом на малейшее движение. Вся нагрузка для удержания равновесия на УПМ, оказывается, ложилась именно на них — на глубокие мышцы-стабилизаторы, о существовании которых я раньше особо не подозревала.   На утреннем построении я невольно поднимала взгляд на капитана. Но он ни разу не посмотрел в мою сторону, его взгляд скользил по строю, цепляясь за лица, но не останавливаясь на моём. Как же хотелось залезть к нему в голову, узнать, что он на самом деле думает о наших странных ночных полётах. Думает ли он об этом вообще? Или для него это была всего лишь очередная служебная задача?   На тренировке он вёл себя как обычно — сдержанно и немногословно. Из-за скованности мышц я была не в лучшей форме. Руки то и дело сами собой тянулись потереть поясницу, пытаясь хоть как-то расслабить сбитые в тугой, болезненный комок мышцы. Я видела, как его взгляд скользнул по мне пару раз, увидев эти движения. Но замечаний никаких не последовало. Он, видимо, понимал, что со мной происходит.    В этот раз мы тренировались с клинками. Капитан притащил со склада несколько тяжёлых, туго набитых мешков с опилками, которые по всей видимости должны были изображать титаньи шеи. Они висели на перекладинах, безжизненно болтаясь. Я размахивала выданным оружием в воздухе, чувствуя его баланс, нетерпеливо ожидая команды начать, чтобы опробовать его в деле. Стальная рукоять была прохладной и шершавой.   Капитан предостерегающе поднял руку. Я прекратила, замирая в ожидании.   — Повторяем основы, — его голос прозвучал без эмоций. — Цель — чёткий, глубокий разрез по середине мешка. Удар наносится с боку, используя инерцию всего тела. Лезвия под углом сорок пять градусов. Никаких рубящих движений — только режущие.    Я украдкой глянула на остальных ребят в отряде. Микасса стояла неподвижно, её взгляд был направлен куда-то внутрь себя, будто она мысленно повторяла движения. Остальные, казалось, порядком заскучали. А, ну да, они, скорее всего, слышали и знали это примерно с самого вступления в разведкорпус. Он что, повторяет всё это специально для меня одной?   Я нахмурила брови. Чтобы он нянчился со мной так при всех, разжёвывая азы, хотелось не особо. Я сжала кулаки на рукояти так, что костяшки побелели, всем своим видом показывая готовность не слушать, а действовать. Если он думал, что в полиции совсем уж ничему меня не научили, то он ошибался. Клинками я владела. Может, не так виртуозно, как они, сражающиеся с гигантами, но базу мне вбили на совесть.   Мы встали напротив подвешенных мешков. По команде капитана все ринулись вперёд. Я специально не начала атаку сразу, дождавшись, пока капитан подойдёт на то расстояние, с которого точно увидит мои движения. Затем, ловко провернув клинок в правой руке, я ринулась к своему мешку. Оттолкнувшись ногами от земли, я сделала один быстрый, чёткий оборот вокруг своей оси, набрала инерцию и сомкнула клинки крестом перед самым мешком и одним грубым, яростным движением изо всех сил разорвала его в клочья. Опилки хлынули на землю потоком. Я мягко приземлилась на корточки, подставив одну руку для балансапод себя. Дыхание немного перехватило, но в целом я была собой довольна.    Я застыла в этой позе, ожидая хоть какой-нибудь реакции.    Никаких слов не последовало…   Я резко выпрямилась, чтобы повернуться к нему. Может, он не увидел? Но едва я начала движение, спину пронзила такая острая, спазмирующая боль, что я чуть не опустилась обратно на землю. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Клинок выпал из ослабевшей руки, я судорожно, почти инстинктивно схватилась за кольнувшее место, сгибаясь пополам.   — Фогель?   Голос капитана прозвучал рядом. В его тоне был привычный холод, но все же нотку то ли испуга, то ли тревоги я уловила.    Сморщив лицо от боли, я резко, почти отчаянно мотнула головой, пытаясь сказать «всё в порядке, не обращайте внимания». Подняла клинок с земли, пыль прилипла к потным ладоням, и снова, превозмогая протест мышц, приняла боевую стойку. Губы плотно сжались.   Капитан задержал на мне взгляд на секунду дольше необходимого, его глаза сузились. Но ничего не сказал. Просто развернулся и отошёл, поправляя технику у Чесса, будто ничего не произошло.   Больше геройствовать не хотелось. Тем более что первая попытка «похвастаться» успехом явно не увенчалась. Со спиной было что-то серьёзно не так. Остаток тренировки я лишь покорно повторяла стандартные удары по новым мешкам, стараясь минимизировать повороты корпусом, двигаясь больше ногами. Каждый взмах отдавался тупой болью в пояснице.

***

Мы сидели с ребятами на прохладной вечерней траве, отдыхая после тренировки. Я сложилась в «складочку», ухватившись за ступни и пытаясь растянуть болезненные, забитые мышцы спины. Больно, но приятно.   — Алисия, что с твоей спиной? — аккуратнопоинтересовалась Микасса, наблюдая за моими движениями.   — Перенапрягла, пока летала, — выдохнула я, уткнувшись лицом в собственные колени.   Армин обернулся. Микасса удивлённо переглянулась с ним.   — Подожди, что? Ты летала? — не скрывая лёгкого изумления, спросил Армин.   Вот бы ты тебе научиться держать язык за зубами, Алисия. Внутренний голос прозвучал укоризненно. Я не знала, хотела ли я с ними делиться сведениями о наших с капитаном дополнительных, почти тайных тренировках. Это теперь казалось чем-то личным. Но выбирать не приходилось.   — Капитан согласился меня поднатаскать к вылазке, — буркнула я коротко, стараясь сделать это как можно менее значимым.   Армин поднялся с травы, его лицо озарилось искренней, одобрительной улыбкой.   — Это здорово, Алисия! — воскликнул он. — Капитан понимает, что нам срочно нужны ещё люди в отряд, особенно сейчас, когда непонятно, восстановится ли Йенс к следующей вылазке.   Что-то неприятно и точно кольнуло в самой глубине души. Почему-то совсем не хотелось думать, что он тренировал меня только потому, что в отряде не хватало людей. Что я была просто ещё одним ресурсом, который нужно было привести в боеспособное состояние. Я промолчала, не отрывая взгляд от коленей.   Микасса придвинулась ко мне ближе.   — Я очень рада, Алисия, — сказала она тихо, и в её голосе звучала неподдельная теплота. — Ты сильный солдат.   Мне было дико приятно слышать такое одобрение от живой легенды разведкорпуса. Но, странным образом, ещё больше хотелось услышать хоть что-то подобное от самого Аккермана. От того, чьё мнение почему-то начинало значить несоразмерно много. А он мои «достоинства» пока отмечать явно не торопился.   Я мягко, благодарно кивнула им в ответ, принимая их поддержку.   Дальше всё по накатанному расписанию. Жидкий куриный суп с чёрствым хлебом. Изматывающее вечернее ОФП, которое я кое-как выдержала, щадя спину. Тушёнка с безвкусным пюре. И отбой.   Засыпала я, однако, с тревожным, но сладким предвкушением. Потому что завтра снова должна была быть наша дополнительная тренировка. 

***

День не задался с самого утра. Спина разболелась ещё сильнее, боль из тупой превратилась в острую, стреляющую, особенно при наклонах. Так, что я ещё до завтрака, ковыляя как старуха, добралась до лазарета ивыпросила у дежурной медсестры обезболивающую мазь. Спазм немного отпустило. А на утреннем построении нам и вовсе сказали, чтокапитан сегодня занят по делам службы, и тренировку будет проводить Ханджи Зое. Моё настроение, и так не самое солнечное, упало ниже плинтуса. Капитан занят? Нашей тренировки сегодня не будет тоже? Меня он ни о чём не предупреждал. Рациональная часть понимала — командиры не обязаны отчитываться перед рядовыми. Но другая часть, та самая, что с нетерпением ждала вечера, чувствовала себя обманутой, брошенной. День тянулся невыносимо долго. Я то и дело посматривала на солнце, медленно ползущее по небу, подсчитывая в уме, как скоро оно наконец начнёт клониться к закату. Тренироваться с Ханджи, впрочем, оказалось на удивление… весело. Её методы были прямой противоположностью методам капитана. Она не стояла в стороне, а активно носилась по площадке, её хвост развевался как знамя. Она постоянно шутила и ещё чаще сама же смеялась с своих же шуток. Сегодня она устроила нам что-то вроде акробатики. С этим у меня проблем не было — я гнулась как резина во все стороны. Но из-за больной спины решила особо не выпендриваться, выполняя элементы с минимальной амплитудой. На ужине капитана тоже не было видно. Видимо, на него свалили кучу бумажной работы от Эрвина. Но ведь поесть-то можно вырваться? Твою мать, Фогель, ты что, переживаешь за него? Завязывай. Я с силой сжала ложку в кулаке, так что металл впился в ладонь, и принялась быстро есть, стараясь отогнать непрошенные мысли.

***

Темнело. Я вышла на плац. Воздух был тих и прохладен. Надежда, что тренировка всё же состоится, таяла с каждой минутой всё больше. Отбой был объявлен уже минут десять назад. Лагерь погружался в сон. Я сидела на краю пустой, тёмной площадки на кривой скамейке, свесив ноги и шаркая носками сапог по утоптанной земле. В голове уже начали появляться мысли потренироваться хотя бы одной, просто повисеть на тренажёре, когда сзади, из темноты, донёсся знакомый, чёткий звук шагов. Неспешных, но твёрдых.   Я обернулась. Из тени выходила фигура Аккермана. Он направлялся к скамейке. Я почувствовала, как сердце совершило в груди что-то вроде кульбита, отдавив в грудине.   — Вы пришли… — произнесла я на выдохе, и это прозвучало слишком блаженно. Я тут же откашлялась, стараясь собрать лицо в более сдержанное выражение.    — Хотя не должен был, судя по состоянию твоей спины, — холодно, без предисловий, перебил он меня. Остановился в паре шагов, его лицо в полутьме было неразличимо, но я чувствовала на себе тяжесть его взгляда.   Да, это, конечно, было не то, что мне хотелось услышать. А что я хотела услышать?   — Спина… — начала я, запинаясь. — Просто перенапрягла. Пустяки. Мазь помогла.   — Сильные мышечные зажимы могут привести к надрыву, а там и до серьёзной травмы недалеко, — отчеканил он.   Я просто кивнула, не зная, что можно ему возразить. Он был прав, и это бесило.   — Но мы ведь полетаем? — спросила я, и в моём голосе, помимо воли, прозвучала почти детская, жаждущая надежда, хотя я старалась говорить серьёзно.   — Если уверена, что не сделаешь себе хуже.   Уверена я, конечно же, не была. Но отказываться от удовольствия полетать я не могла. Я поднялась со скамейки, стараясь не морщиться, и выпрямилась во весь рост, показывая свою готовность.    Леви коротко вздохнул, будто надеялся на другой, более разумный выбор, но ничего не сказал.    —Сегодня попробуем манёвры, — сказал он.   В этот раз надеть экипировку у меня получилось почти самостоятельно. Пальцы, хоть и путались, но теперь помнили порядок действий. Получилось медленно, с некоторой вознёй с пряжками, но в итоге всё село как надо, плотно и без перекосов.    Он проверил крепления быстрым, профессиональным взглядом, потянул за карабин — и кивнул. Всё в порядке.   В этот раз мы полетели не в сторону бараков, а дальше, к опушке ближнего самого леса, что начинался сразу за лагерем. Здесь пространство было другим - живой, сложный лабиринт из толстенных стволов и переплетённых ветвей. Воздух пах хвоей и сырой землёй.   — Держись ближе, повторяй траекторию, — бросил он, и его голос немного глушился ветром. — Сначала «змейка» между стволами. Потом резкий набор высоты с разворотом на сто восемьдесят.    И он понёсся вперёд. Он летел не по прямой, а описывая сложные дуги вокруг деревьев, то почти касаясь коры, то резко взмывая вверх, чтобы перелететь через толстую ветвь. Это было невероятно завораживающе.   И, к моему собственному удивлению, у меня получалось. Не так чисто, не так быстро, но я ловила ритм, предугадывала его следующий шаг. Резкий набор высоты — земля уходила из-под ног, сердце на мгновение замирало; разворот — мир переворачивался, и я ловила новый зацеп почти инстинктивно. Но спина давала о себе знать. Каждый резкий поворот корпуса, каждое напряжение мышц, чтобы стабилизировать полёт, отзывалось резкой, нарастающей болью. Я началаотставать, мои движения теряли чёткость, становились более осторожными.   Капитан, летевший впереди, видимо, заметил это. Он замедлил темп.    И именно в этот момент, когда я, обманутая его сбавлением скорости, чуть расслабилась, спина предательски подвела окончательно. Мы выполняли относительно простой разворот вокруг особенно толстого дерева. Мне нужно было оттолкнуться ногами от ствола, чтобы получить импульс для броска троса на следующее дерево. Я оттолкнулась. И в момент толчка, когда нагрузка на поясницу стала максимальной, что-то внутри сжалось в тугой, белый от боли узел. Нога не получила должного усилия, толчок вышел слабым и кривым. Трос выстрелил, но зацеп оказался слишком высоким и неудобным. Меня рывком развернуло, я потеряла ориентацию, и следующее, что я почувствовала — это стремительное, неконтролируемое падение вниз, в темноту между деревьев.   Я не успела даже вскрикнуть. Попытка выпустить трос закончилась ничем — пальцы не слушались. Земля, усыпанная хвоей и шишками, приближалась с пугающей скоростью.   Последовал сильный удар. Мир крутился вокруг, а я бессильно пыталась сгруппироваться.    Я лежала калачиком, инстинктивно сжимая со всей силы ладонью место на пояснице, как будто могла таким образом заставить спазм отпустить. Но ничего не помогало. Я просто лежала и морщилась, чувствуя, как слёзы от боли выступили на глазах.   Рядом, почти бесшумно, опустился на корточки капитан. Я услышала его дыхание — чуть учащённое, но ровное.    — Фогель, твою мать, — произнёс он.    — А вы не шутили, когда говорили, что больше ловить не станете, — сквозь стиснутые зубы, пытаясь пошутить, выдавила я.   — Я предупреждал тебя, что не стоит нагружать спину, Алисия, — сказал он, и тон его изменился. В нём на секунду мелькнуло что-то, отчего в памяти всплыл голос отца, когда он сердился на моё упрямство, но при этом больше всего на свете боялся, что я себе наврежу.   — Встать можешь?    Я попробовала. Дёрнула плечом, попыталась опереться на локоть. Мышцу в пояснице просто свело такой судорогой, что я сдавленно ахнула и обессиленно рухнула обратно на сырую землю, закрывая глаза и окончательно признавая своё поражение. Нет. Не могу.   — Доигралась, птичка, судя по всему, — его голос прозвучал где-то над моей головой.   Я распахнула глаза. Птичка. Это слово пронзило меня насквозь, странным электрическим разрядом. Я не понимала, злюсь ли я теперь за это прозвище или же мне, наоборот, было приятно. Господи, да что же со мной творится.   — Попробуй сесть, — тон был уже близок к приказу.   Я, стиснув зубы, медленно, как столетняя старуха, начала менять положение. Перекатилась, зашипев от новой волны боли, потом, упираясь локтями в землю, с невероятным усилием подняла корпус. Наконец я села, сгорбившись, обхватив колени, дыша прерывисто и часто.   Он обошёл меня сзади и присел на корточки рядом.   — Где болит?    — Поясница… — сквозь зубы, на выдохе, ответила я, указывая пальцем чуть выше талии, на левую сторону.   То, что произошло дальше, я уже совсем не ожидала.    Через секунду после моих слов, в указанном мной месте, сквозь тонкую ткань тренировочной формы стало тепло. Он положил на больное место свою ладонь. С ощутимым, уверенным усилием надавил пальцами прямо по спазмированной мышце. Боль стала острее.   Я зашипела, непроизвольно изогнув спину, пытаясь уйти от давления.   — Терпи, — сказал капитан. — Нужно разбить зажим.   Движение повторилось, но уже чуть мягче, с другим углом. Я, стиснув челюсти, попыталась расслабиться, ссутулившись, отдавшись его руке, пытаясь перетерпеть эту боль.   Затем к одной его руке добавилась вторая. Он взял мышцу, зажав её с двух сторон между большими и остальными пальцами. Мурашки побежали от самых пяток вверх по ногам и спине, смешиваясь с болью. Движения капитана не были нежными. Пальцы уверенно, глубоко проминали спазмированное место, и я чувствовала, как под ними постепенно начинает сдаваться болезненный узел. Затылком я чувствовала его теплое дыхание — ровное, но с чуть более шумным выдохом в момент нажима.    Спустя ещё несколько циклов таких движений приятное, глубокое тепло стало разливаться по пояснице. Спазм прошёл.   — Лучше? — спросил он.   — Ещё нет, — соврала я. Да, я соврала. Боль уже почти ушла, осталось лишь приятное, расслабляющее тепло. Но я не хотела, чтобы он убирал руки.    И он не убрал. Продолжил, но теперь его движения стали другими — не разминающими, а как бы сглаживающими, мягко растирающими кожу и мышцы через ткань. Я сидела, уставившись в одну точку в темноте леса перед собой, затаив дыхание, боясь шелохнуться, спугнуть этот невозможный момент. В темноте позднего вечера, среди безмолвных деревьев, это казалось действительно невозможным: я, рядовой Фогель, и сильнейший воин человечества, капитан Леви Аккерман, в буквальном смысле сидят в лесу, и он… массирует мне спину. Мир явно сошёл с ума.   — Врёшь, Фогель, — тихо произнёс он и убрал руки, поднимаясь с земли. — Спазма не было ещё минуту назад.   Я замерла, продолжая смотреть в темноту. Раскусил. Горячая краска залила мои щёки и уши.    — Почему тогда продолжили? — вырвалось у меня. Всё, Алисия, ты окончательно потеряла здравый смысл, поздравляю.   Ответа не последовало. Капитан сделал пару шагов от меня, поправляя ремень снаряжения на своём бедре. Повисло неловкое молчание.   Мне нужно было что-то сказать, напряжение между нами казалось невыносимым. Я медленно повернулась к нему. В темноте черты его лица разглядеть не получалось.   — Вы… когда-нибудь чего-нибудь боялись, капитан? — произнесла я.   Он, стоя в паре метров, опёрся спиной о шершавый ствол дерева, сложив руки на груди, будто обдумывая, стоит ли отвечать.    — Раньше — да, — наконец сказал он. Голос был низким и ровным. — Сейчас уже нет.   Я и сама не могла придумать, хоть что-то, что могло бы напугать такого человека.    — А чего боялись раньше? — спросила я ещё тише, почти шёпотом, будто боялась спугнуть его ответ.   Он снова медлил с ответом, его взгляд, казалось, изучал узоры коры на дереве напротив. — Терять товарищей, — выдохнул он, и в этих двух словах было столько давней боли, что по моей коже снова пробежали мурашки.   Я видела, как его плечи подались вперёд, как он напрягся, будто эти слова были физической тяжестью.   — А сейчас… вы не боитесь терять?    — Сейчас я понял, что это неизбежно, — сказал он. — И что в конце концов я всё равно всех потеряю.   Мне показалось, что вокруг вдруг стало душно. Стало физически не по себе от такого ответа. Сколько боли стояло за этими словами? Я могла только догадываться. Конечно, я читала газеты, слышала обрывки разговоров, знала, что когда-то у его отряда особого назначения Леви был совсем другой состав. И что выжил из того состава, по сути, только он.    Я молча поднялась с земли, отряхивая с формы хвою. Боль в спине действительно почти ушла.   — Мне кажется… — начала я неуверенно, сама до конца не понимая, какой смысл вкладываю в слова. — Стоит верить, что всё же не всех.   Он холодно, почти безразлично посмотрел в мою сторону. Потом поднял голову, устремив взгляд куда-то вверх, будто хотел увидеть там, на небе, тех, кого уже нет.    Сердце сжалось.   Раз уж разговор принял такой беспрецедентно откровенный ход, внутри созрело желание сказать ещё что-то.  — Капитан… — я сделала паузу, собираясь с духом. — Я должна поблагодарить вас. За то, что вы для меня сделали. Ничего — ничего — на протяжении шести лет не могло помочь мне справиться со страхом. А вам… вам так легко это удалось.   Произнося это, я чувствовала, как ком подкатывает к горлу. Мне вдруг дико захотелось расплакаться и броситься ему на шею, настолько меня переполняли эмоции. Будто я только сейчас осознала всю величину его вклада.   Я очень старалась рассмотреть хоть что-то в его лице, кроме привычной ледяной маски, вглядываясь в бледный овал в темноте. И мне это удалось. Его брови чуть опустились и сдвинулись. Он перевел взгляд на землю у своих сапог и медленно, очень медленно вдохнул, будто справляясь с чем-то внутри себя.   — Не стоит, Фогель, — сказал он на выдохе. — Так бы поступил любой на моём месте командир, которому нужны толковые солдаты в отряде.   Стало неприятно. Слова Армина всплыли в памяти: «Капитан понимает, что нам срочно нужны ещё люди…» Он был прав? Неужели это было только из-за нужд разведкорпуса? Только из-за необходимости заполнить кадры? Ты дура, Алисия. Почему ещё бы это вдруг было ему надо? С чего бы?    Я резко отвернулась, чтобы он не видел моей реакции.    Он оторвался от дерева. Шаги. Он подошёл чуть ближе. Совсем близко к моей спине. Я почувствовала исходящее от него тепло.   — Я видел, как ты хороша во всём остальном, — произнёс он, и его слова прозвучали тихо, почти у самого моего уха, отчего по спине снова, предательски, пробежали мурашки. — И догадывался, что ты можешь быть так же хороша и в воздухе, Фогель. Тебе было нужно просто помочь это понять.   Я медленно развернулась к нему, чтобы встретиться с его взглядом в темноте. Его слова плохо вязались с его действиями в моей голове. Всё было как-то слишком противоречиво.   Я смотрела на его лицо, на скулы, оттенённые лунным светом, пробивающимся сквозь листву, на тёмные, непроницаемые глаза, в которых сейчас не было привычной стали. И мне вдруг показалось, что я знаю эти глаза. Знаю упрямую, одинокую силу, что прячется за ними. Знаю усталость в их уголках и ту тихую, невысказанную боль, что он только что позволил мне увидеть краешком. Знаю их целую вечность.