Под крылом ястреба

Веки были очень тяжелыми, будто кто-то сдавливал их сверху. Яркий белый свет неприятно бил сквозь закрытые глаза, пронизывая даже тьму под веками. Хотелось отвернуться, укрыться, но пошевелиться почему-то не получалось. Тело не слушалось, было чужим и неподъемным, словно придавленным невидимой плитой.   Я собрала все силы, позволив глазам приоткрыться совсем немного. Ничего, кроме яркого, ослепительного и безжизненного света.    Я умерла?   Никаких четких предметов я не видела, все плыло, расплывалось в молочной дымке.   Тут, как из глубокого колодца, я расслышала свое имя.   — Алисия!   Потом какой-то другой, более низкий голос:   — Очнулась?!   Мне казалось, что кричали за несколько километров от меня, будто я лежала на дне реки, а они были на поверхности. Я застонала, пытаясь раскрыть чуть шире болезненные, слипшиеся веки.   Получилось. Зрение медленно, с трудом восстанавливалось. Белый свет оказался не вратами в рай, а всего лишь резкой лампой лазарета на потолке. Мне отчаянно хотелось повернуть голову, чтобы посмотреть, кто звал меня, но тело не слушалось. Казалось, что меня избили палками, а потом прокатили по мне огромный камень. Не хотелось и не было сил напрягать ни единой мышцы.   Поворачивать голову не пришлось. Через мгновение передо мной возникло встревоженное лицо медсестры Ирены.   — Алисия, ты меня слышишь?   Голос различался уже лучше, чем было до этого, но все еще доносился будто сквозь вату.   — Да, — попыталась сказать я, но звук издать не получилось, только беззвучное движение губ.   Я слабо прокашлялась, чтобы прочистить пересохшее, будто набитое пеплом, горло.   — Да, — получилось, но все равно очень хрипло и тихо.   — Молодец, — медсестра склонилась надо мной еще ниже, чем-то резко пахнущим, спиртовым, протирая мое лицо, шею. Холодная влага заставила вздрогнуть. — Не пугайся так. Ты в лазарете. Все хорошо.   — Что произошло? — тихо, почти беззвучно спросила я.   — Ты упала с гигантского дерева, во время вылазки… — начала медсестра, и в ее голосе прозвучала осторожность.   Точно. Вылазка. Газ кончился. Капитан. Он спас меня, поймал. Потом… Господи, блять. Потом поцелуй на дереве. Чёрт.   Я непроизвольно дернула руками, чтобы закрыть лицо от нахлынувшего стыда и ужаса.   Все тело отозвалось острой, рвущей болью, я застонала, опуская руки обратно на одеяло.   — Алисия, не двигайся, пожалуйста. Спокойно. Ты упала с дерева, но капитан Леви успел тебя поймать, приняв почти весь удар на себя. Если бы не он, то…   Что… ЧТО?! Я резко подняла голову, ошарашено уставившись на медсестру. Боль пронзила шею и позвоночник, но я ее почти не чувствовала.   — Что с ним?! — в ушах зазвенело от собственного крика, хриплого и полного животного ужаса.   — Алисия, пожалуйста, ляг! — медсестра испуганно смотрела на меня, пытаясь аккуратно прижать мои плечи к подушке.   — Я спрашиваю, где он?! — слезы, горячие и соленые, покатились по щекам, жгли ссадины на лице.   Медсестра отошла от моей койки, медленно повернувшись корпусом куда-то вправо и кивнув в ту сторону. Я с невероятным усилием, превозмогая боль, повернула шею.   Справа, на соседней койке, в полумраке лежал капитан. Его глаза были закрыты. Все лицо было в глубоких ссадинах и синяках, один из которых захватывал почти всю левую скулу. Но грудная клетка медленно, ритмично вздымалась под простым серым одеялом.   Он живой.    Из-за количества слез перед глазами снова все поплыло, расплылось в мокром пятне. Мне дико хотелось встать, броситься к нему, проверить пульс, услышать его голос, но я не могла даже подняться с кровати. Я могла только лежать и смотреть на его неподвижное, израненное лицо, залитое светом лампы.   — Что с ним? — прошептала я, и мой голос сорвался.   — У него серьезные травмы по всему телу, — тихо сказала Ирена, подходя снова. — Ушиб внутренних органов, сотрясение. Он пока не очнулся.   Я метнула на нее взгляд, полный отчаяния.   — Но он же очнется, да? Скажите, что очнется.   Медсестра опустила глаза, поправляя складки на моем одеяле.   — Мы не знаем, Алисия. Он Аккерман. На это мы и рассчитываем.   Я откинула голову назад на подушку, глотая слезы, которые текли теперь ручьями, смешиваясь с потом на висках. В горле стоял тяжелый, давящий ком.   — Какая же ты дура, Фогель, — прошептала я сама себе, сжимая кулаки. — Что же ты наделала.   Медсестры ушли в другие палаты — сколько было раненых после вылазки, я не знала и боялась спросить. Я осталась лежать в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на стене и далекими приглушенными шагами в коридоре.    Капитан дышал настолько тихо, что я каждые несколько минут приподнимала голову, чтобы убедиться, что его грудь все еще движется под одеялом. Страх, что она застынет, был острым будто холодный нож под ребрами.   Я абсолютно точно ненавидела себя за то, что сделала. Детский, глупый, импульсивный поступок, продиктованный обидой и злостью, который чуть не стоил жизни нам обоим.    А я ведь правда чувствовала к нему очень много всего. Меня необъяснимо, магнитом тянуло к нему с самого начала, к этой неприступной, ледяной скале. Но разобраться в этом водовороте, когда он вел себя настолько противоречиво — то холодно отстраняясь, то оказываясь рядом, — у меня не было ни малейшего шанса.   Одно я знала наверняка: если богиня сжалится надо мной, и он очнется, я больше никогда не скажу ему ничего колкого, никогда не совру и буду благодарна за каждый его взгляд, даже самый суровый.   Я рассматривала его мирное. Сейчас все привычные резкие морщины были разглажены, вечно напряженнаячелюсть расслаблена. Он будто помолодел на несколько лет и выглядел… уязвимым. Темные брови не хмурились, длинные ресницы отбрасывали тень на синеватые синяки под глазами.   Какой же он красивый. Даже так, избитый и беспомощный, он был похож на израненное божество. Из крупной ссадины на лбу медленно сочилась маленькая капелька крови, темная, как запекшееся вино.   Отбитое тело и невыносимая слабость брали свое. Так и оставшись с повернутой к нему головой, я медленно начала проваливаться в тяжелый, беспокойный сон, цепляясь взглядом за ритм его дыхания, как за спасительную нить в темноте.  

***

Что-то рычало у моего уха, я не могла прекратить этот звук. Казалось, что пасть титана где-то совсем близко, а в ушах стоял его низкий, животный вой. Затем мне послышались мужские стоны, знакомые и чужие одновременно. Силуэт папы над пропастью. Папа…   Я распахнула глаза. Вокруг было темно и душно. Тяжелое дыхание полностью сдавливало грудь, сердце колотилось где-то в горле. В темноте медленно прорисовались очертания медицинского шкафа, контуры стула. Это был сон.   Либо я сходила с ума, либо мужские стоны я все еще слышала.   Капитан.   Я резко повернула голову в сторону соседней койки. В темноте почти ничего не было видно, глаза еще не привыкли. Резкая, рвущая боль пробежала от шеи до поясницы, заставив меня поморщиться и стиснуть зубы.   Да, точно. Капитан издавал эти странные, сдавленные звуки. Будто ему прямо сейчас, как и мне, снились кошмары.   За окном была кромешная тьма, даже луна скрылась за тучами.   Что делать? Идти будить медсестер? Кричать и звать на помощь?   Я сжала край жесткого матраса, впиваясь пальцами в ткань, и с невероятным усилием попыталась приподнять свое непослушное, разбитое тело.   Господи, как же все болит. Каждое движение отзывалось глухой болью в костях, мышцы горели огнем.   Капитан часто и тяжело дышал в метре от меня, его лицо было скрыто темнотой, но я слышала, как воздух с хрипом вырывается из его груди.   Спустя несколько секунд мучений мне все же удалось сесть, опершись на дрожащие руки. Я перевела дух, чувствуя, как голова кружится от боли и слабости.   Глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы я могла разглядеть его лицо, освещенное полоской тусклого света из-под двери.   Голова была неестественно запрокинута назад. Сухие, бледные губы приоткрыты, из них вырывались хриплые, сдавленные стоны. Лоб, покрытый тонкой сеточкой шрамов, был напряжен и блестел от пота.   Нужно было как-то преодолеть этот метр. Я набрала побольше воздуха, морщась от колющей боли в легких и в боку, и медленно опустила ноги с койки. Холодный пол обжег ступни.   Казалось, что моя спина развалится прямо сейчас, не удержав меня.   Я стиснула зубы, не отводя взгляда от его фигуры. Оперевшись руками о край койки, я оторвала ягодицы, стараясь удержать равновесие и заставить ноги выдержать мой вес.   Боль была настолько сильной и разлитой, что я даже не понимала, где именно болит — везде.   Я перехватилась рукой за прикроватную тумбочку. Какой-то пузырек, стоявший на краю, покачнулся, упал на пол и тут же разбился с тихим, звонким звуком.   — Черт, — вырвалось у меня шепотом.   Я сделала первый шаг, цепляясь за края мебели. Пол под ногами плыл, как палуба во время шторма.   — Ладно, Фогель, отступать уже некуда, — прошипела я себе под нос, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под больничной сорочкой.   Я выпрямилась на ногах насколько это было возможно, выровняв спину через боль, и сделала еще два коротких, шаркающих шага, почти падая грудью на край его койки.   Стараясь не обращать внимания на свою собственную, раздирающую тело боль, я протянула дрожащую ладонь и прикоснулась к его щеке. Кожа была очень горячей, почти обжигающей, и влажной от пота. Очередной слабый, но пронзительный стон сорвался с его сомкнутых губ.   Я не знала, что делать. Как помочь. Инстинктивно я опустила голову ему на грудь, зажмурив глаза, стараясь прислушаться к биению его сердца сквозь одеяло и бинты. Моя рука, все еще лежащая на его щеке, сползла вниз и нашла его ладонь, лежащую поверх одеяла. Я крепко сжала ее, чувствуя под пальцами жесткие, шершавые мозоли.   — Я рядом, — прошептала я, не зная, слышит ли он. — Держитесь, капитан. Вы самый сильный мужчина, которого я знаю. Вы должны справиться.   Я сжала его ладонь еще сильнее, как будто могла передать через это прикосновение часть своей собственнойсилы. Под моей щекой, прижатой к его груди, я чувствовала глухие, неровные удары его сердца.   И тогда, сквозь шум в собственных ушах и его хриплое дыхание, я расслышала.   — …птичка…   Слово было выдохнуто, едва различимо. Но мою ладонь слабо, едва ощутимо, сжали в ответ.    Мне послышалось? Я резко подняла голову, всматриваясь в его лицо, стараясь разглядеть в темноте хоть какой-то признак сознания.   Глаза у капитана были чуть приоткрыты, но взгляд был затуманенным, неподвижным, устремленным куда-то в пустоту над кроватью. Стоны прекратились, он лишь тяжело и прерывисто дышал.   Господи, он очнулся? Нужно кого-то позвать, медсестру, врача!   Напрочь забыв про свои травмы, я резко дернулась, намереваясь отойти от койки и добраться до двери.    И тут на запястье стало горячо. Его пальцы обхватили его снова, сжимая с неожиданной силой.   Я обернулась. Его глаза теперь были прикрыты, но рука держала меня.   — Не… уходи, Фогель… — еле слышно, на грани шепота, произнес он.   Я замерла, не понимая, что мне делать.    — Холодно… — прошептал он чуть отчетливее и тут же отпустил мою руку, как будто и не держал. Его пальцы беспомощно разжались, упав на одеяло. По виску, измазанному кровью и потом, скатилась новая, тяжелая капелька пота.   Черт. Что же делать?    Единственное, чем я могла помочь, это лечь рядом и постараться немного его согреть своим теплом. Плевать.   Не найдя другого варианта, я, морщась от боли, медленно приподняла край его одеяла. Я по одной, с трудом, закинула ноги на койку рядом с ним. Места было катастрофически мало, половина моего тела осталась висеть за пределами койки.   Я была в больничной хлопковой сорочке до колен, и пока я забиралась, она успела задраться почти до бедер. Кожа моих ног мгновенно ощутила жар, исходящий от его тела. Я прижалась ими к его горячим израненным бедрам. Капитан был раздет полностью, но нижнее белье все же оставили.   Я перебросила одну руку через его грудь, стараясь пододвинуть себя чуточку ближе, чтобы не свалиться. Моя грудь, в тонкой сорочке, коснулась его обнаженной, покрытой шрамами и повязками груди под одеялом. Я замерла, стараясь дышать как можно тише и ровнее прямо около его уха. Господи, какое же у него сильное и мощное тело. Каждый мускул был словно выточен из камня, но теперь этот камень был горячим и хрупким.   Я закрыла глаза, потому что видеть его измученное в сантиметре от своего было просто невыносимо. Я слушала его дыхание, которое постепенно, очень медленно, начинало успокаиваться, становиться ровнее. Я старалась не шевелиться, передавая ему свое тепло, пока ему не станет хоть немного лучше.

***

Я распахнула глаза, почувствовав легкое касание на своем плече. Я лежала на боку лицом к выходу. Передо мной возникло… лицо Ирены. Какое-то очень странное лицо Ирены, будто она чему-то невероятно удивлялась, но пыталась это скрыть за маской профессиональной строгости. Ее брови почти ушли под челку.   По всей моей спине чувствовалось непривычное тепло.   Я поморгала несколько раз глазами, пытаясь согнать остатки глубокого, тяжелого сна и понять, что происходит. Я снова посмотрела на Ирену.   Она стояла, скрестив руки на груди, и улыбалась. Не широко, а каким-то сдержанным, понимающим, даже немного умиленным выражением губ.   Я нахмурилась, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться. Да что такое? Может, я тоже стала Аккерманом, и все мои травмы чудом излечились за ночь?   Аккерман. Блять.   Бросив непонимающий взгляд на уже почти смеющуюся медсестру, я медленно-медленно, стараясь не производить шума, развернулась на другой бок, мысленно умоляя вселенную, чтобы глаза у человека рядом все еще были закрыты, и мне удалось бы спокойно и незаметно покинуть эту койку.   Две льдинки цвета грозового неба встретили меня в сантиметре от моего носа. Я закрыла глаза и снова открыла, надеясь, что это все сон, галлюцинация.   Нет. Серые, пронзительные глаза капитана были полностью открыты и с холодным, непостижимым интересом изучали мое лицо, будто он видел меня первый раз в жизни.   Наверное, он думает, каким способом лучше меня прикончить после всего, что я натворила.    — Капитан, Алисия, — сквозь смех, который она уже не могла сдержать, позвала нас старшая медсестра. — Не хочется, конечно, вам мешать, но пока вы лежите так… э-э-э…, обработать раны не получится.    Мои щеки залились таким ярким, пылающим румянцем, что, казалось, они сейчас загорятся.   Черт. Черт, черт, черт. Я пыталась вспомнить у себя в голове какой-то более неловкий, позорный момент своей жизни. Но нет. Такого, блять, еще не было.    Я чувствовала, как горит не только лицо и уши, но, кажется, и все тело, пока я, корчась от стыда и внезапно вернувшейся боли, медленно отстранялась от капитана и, спотыкаясь, слазила с его койки на холодный пол.   Он же не произнес ни слова, все так же внимательно за мной наблюдая, его лицо было невозмутимым.   Больше всего, прямо от всего сердца, я молилась, чтобы нам обрабатывали раны всю оставшуюся жизнь, и мне бы не пришлось оставаться с ним наедине, когда медсестра уйдет из палаты.   Я молча, как провинившийся ребенок, побрела к своей койке и плюхнулась на нее, впившись глазами в потолок, стараясь стать невидимой.   Ирена тем временем, откашлявшись и собравшись, уже приготовила на подносе раствор для обработки, стерильные салфетки и несколько рулонов свежих бинтов для перевязки.   В палату зашла вторая, более молодая медсестра, видимо, чтобы помочь Ирене.   Ирена подошла ко мне, деловито задрала подол моей сорочки, чтобы получить доступ к ранам на бедрах и животе. В этот момент капитан медленно, со скрипом повернул ко мне голову, подчиняясь действиям молодой медсестры, которая легким движением скинула с него одеяло.   Моему взору открылось все его тело от макушки до самых пяток. Я не была уверена, что такие тела вообще существовали в реальности. Каждая мышца была очерчена с такой четкостью, будто его высекал из мрамора одержимый скульптор. Шрамы, синяки и белые бинты лишь подчеркивали эту грубую невероятную мощь.   Мы смотрели друг на друга. Мой взгляд, предательски скользнув вниз, застрял на его торсе, его взгляд, тяжелый и неотрывный, блуждал по моему телу, обнаженному от талии до колен, по моим собственным повязкам и синякам.   Мне снова дико хотелось провалиться сквозь землю. Если бы я могла бегать, я бы уже была за тридевять земель, но я не могла оторвать от него взгляда, загипнотизированная этой неловкостью.   Молодая медсестра аккуратно, с какой-то почти ласковой бережностью, обрабатывала его могучее тело, скользя руками с ватным тампоном по его рукам, груди, животу.   Мне показалось, что я хочу ее прикончить прямо здесь и сейчас.    По ней, по ее чуть раскрасневшимся щекам и внимательному, слишком внимательному взгляду, было видно, что ей очень нравится вот так водить руками по его телу. Или мне это только казалось, и я уже просто окончательно схожу с ума?   Ирена тоже принялась за мои раны. Жгучая, знакомая боль от антисептика немного прояснила рассудок. Я наконец оторвала бесстыдный взгляд от мужского тела и устремила его в потолок, изо всех сил пытаясь скрыть неловкость и тлеющий где-то глубоко внутри огонь.   Через несколько минут обе медсестры принялись за перевязку. Я слышала, как капитан несколько раз резко, сквозь зубы, шикнул, видимо, когда бинты туго стягивали раны. Очень надеюсь, блять, что от боли, а не от прикосновений этой девицы.   Фогель, ладно, пора признаться хотя бы себе, что ты по уши втрескалась, и это полная жопа. Он старше на десять лет, он твой капитан, живая легенда, а еще он чуть не убился из-за тебя.    Медсестры закончили, как-то подозрительно весело переглянулись между собой и направились к выходу, унося подносы с окровавленными бинтами.   — Что ж, голубки, поправляйтесь, — бросила на прощание Ирена, уже за дверью прикрыв ладонью рот, чтобы не рассмеяться.   Что она несет? Какие еще «голубки»? О, боже.   Я мысленно перебирала что-то, что могло бы задержать медсестер в палате еще на пять минут, десять, навсегда, но все идеи были слишком глупыми. Поэтому я просто молча лежала, уставившись в потолок, и ждала своей горькой, неминуемой участи.   Дверь с издевательски громким щелчком захлопнулась.   Нависла тишина. Густая, плотная, звонкая тишина, в которой было слышно, как стучит мое сердце и как капитан чуть сопит носом, дыша через боль.   Я натянула одеяло чуть выше, почти до подбородка, пытаясь испариться отсюда нахрен. Я бы сто раз предпочла быть сейчас съеденной титаном, чем испытывать это напряжение.   — Фогель.   Голос капитана разрезал воздух. Я не слышала еще таких интонаций от него. Я пыталась различить там привычную злость, ярость, но их там не было.   Я задержала дыхание, сжавшись под одеялом в комок.   — Да? — выдавила я, головы не поворачивая.   — Ты все-таки смогла это сделать традицией, — голос звучал сипло и рвано, слова давались ему с трудом.   — Вы о чем? — спросила я глупо, хотя, конечно, блять, прекрасно понимала, о чем он.    — Тебе явно нравится, когда я ловлю тебя, — продолжил он, и в его голосе, сквозь хрипоту, прозвучала какая-то шутливая нота.   Сердце забилось так бешено и громко, что стало трудно дышать. Боже. То, что этот человек, этот Аккерман, делал со мной просто своими словами, своим голосом, было по-настоящему страшно.    — Вы злитесь на меня? — чуть ли не жмурясь от страха, выдавила я.   — За что?   — За то, что солгала. За то, что ослушалась. За то, что поцеловала. За то, что упала с дерева… — перечислила я, чувствуя, как с каждым пунктом голос становится тише.   С койки в метре от меня послышался короткий, рваный, хриплый смешок. Я инстинктивно повернула голову.   Капитан улыбался. Он правда улыбался. Невероятно.   — Нет, Алисия, — он выдохнул, и улыбка сползла с его губ, сменившись усталой серьезностью. — Я не злюсь на тебя.   — Но… — я привстала на локтях, и простыня сползла с плеча. — Но тогда на дереве вы были очень злы…    Капитан задумчиво откинулся на подушку. Его взгляд устремился в потолок, будто искал там ответ среди трещин в штукатурке. Он медлил, и тишина снова стала давить на уши.   — Я был зол… на себя, Алисия, — наконец выдохнул он, и слова дались ему с трудом, будто он признавался в чем-то очень сложном. — Не на тебя.   — Что? За что вам на себя злиться? — прошептала я.   Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его серых глазах не было привычного льда. Там было что-то оголенное, уставшее и невероятно сложное.   — За то, что стал чувствовать больше, чем должен. И не мог это контролировать, — голос его был низким и ровным, но в нем звучала какая-то внутренняя трещина. — Я стал бояться за тебя. И злился, что не смог заставить тебя остаться в тот день в лагере. Что позволил Эрвину взять тебя. Что мог бы не успеть.   Он ухмыльнулся, уголок рта дернулся в горькой усмешке.   — Но я совру, если скажу, что твой выходной… твоя встреча с тем полицейским… не вывела меня из себя.   Я смотрела на него и не дышала. Он сейчас признался? Признался в чувствах? Или это была лишь констатация факта о нарушенном уставе? Мой разум пытался перемотать и проанализировать каждое слово.   Я заставила себя сдавленно улыбнуться, чувствуя, как дрожат губы.   — Я… я правда не хотела вас обманывать. Гизе… он просто мой друг. Как брат.   — Тц, — он легонько цыкнул, и в этом звуке было больше усталости, чем раздражения. — Ты не должна оправдываться, Алисия. Ты вольна делать то, что считаешь нужным. Это я, старый дурак, не смог выдержать.    «Не смог выдержать…» Почему-то мне дико хотелось крикнуть, что я не хочу делать «что считаю нужным». Что я хочу, чтобы он… Но кто мы друг другу в конце концов?    Я села на кровати, спустив ноги на пол.    — Я… тоже не могу выдержать, капитан, — сказала я тихо, глядя не на него, а на свои бледные пальцы, вцепившиеся в край матраса.   Его тело на соседней койке напряглось. Я почувствовала это, даже не глядя. В тишине стало слышно, как он замер, затаил дыхание. Он смотрел на меня, я чувствовала этот взгляд — тяжелый, внимательный, ожидающий продолжения.   А зачем я села? Что я собираюсь делать?    К чёрту.   Была не была. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и умчаться прочь. Но я заставила себя подняться на ноги. Каждая мышца протестовала, раны горели. Я не разрывала зрительного контакта. Сделала один короткий, неуверенный шаг. Потом второй.    Я остановилась у его койки, глядя сверху вниз на его перевязанную грудь, на лицо, которое теперь было так близко.   — Можно? — выдохнула я, уставившись прямо в его глаза.   Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моей сорочке, по моим дрожащим рукам. Чуть помедлив, он с тихим стоном, вызванным движением, отодвинулся к стенке, освобождая узкую полоску места на краю койки.   Я аккуратно присела на самый краешек, стараясь не коснуться его тела. Сидела, прямая как палка, глядя перед собой.   Он все так же внимательно наблюдал, не отводя взгляда. Я видела краем глаза, как дергается кадык на его шее, как пульсирует жилка на виске. Его дыхание, ранее ровное, стало чуть слышнее.   Он тоже волнуется? Как и я?    Капитан был мастером скрывать свои истинные чувства.    На мою ладонь, лежащую на одеяле между нами, мягко, почти невесомо, опустилось что-то теплое и шершавое. Его рука. Большая, с длинными пальцами, покрытая сетью мелких шрамов и синяков. Она просто лежала поверх моей, не сжимая, просто касаясь.   Жар от этого прикосновения разлился по всему моему телу мгновенной, ослепительной волной. Внизу живота сжалось что-то горячее и сладкое.   Будь что будет.   Я прикрыла глаза, пересиливая дрожь, и подала голову вперед.   Мир сузился до узкой полоски койки, до запаха лекарств и его кожи, до тишины, в которой гудела моя кровь в ушах.   Через секунду я почувствовала под своими губами шершавую, горячую кожу. Его губы. Я лишь легко коснулась их, замерла.   Грудь капитана подо мной резко вздрогнула, будто его прошибло током. Но он не отстранился.   Я не двигалась, не открывала глаза, затаившись в этом хрупком мгновении, ожидая его реакции.   И тут на затылок мне уверенно, почти грубо легла его рука. Она притянула меня ближе, резко сократив и без того крошечное расстояние между нами. Его губы сомкнулись на моих.   О, боже.   Его губы были горячими, сухими, и они слегка разомкнулись под моими, влажными от моего нервного дыхания. Я изо всех сил жмурила глаза, цепляясь пальцами за край его подушки. Мне казалось, что если я их открою, то это все исчезнет, растает как мираж.    Капитан снова приоткрыл губы, слегка увлекая за собой мою верхнюю губу. Движение было неуверенным, почти неловким, но от этого — бесконечно искренним. Как нежно…    Я чувствовала, как все мое тело обдает горячими волнами. А внизу живота затянулся тугой, сладкий узел, от которого перехватывало дыхание. Я непроизвольно свела ноги, и все мое тело мелко дрогнуло от остроты этих новых ощущений.   Губы капитана тут же остановились. Рука на моем затылке ослабела, а потом и вовсе убралась, будто я спугнула его своей реакцией.   Я отстранилась, наконец открыв глаза.    Его глаза выражали какую-то совершенно несвойственную ему растерянность, смешанную с тревогой и… стыдом?   — Прости… — вышло у него хрипло, и он откашлялся, морщась от боли в груди. — Я… никогда не делал этого ранее, — сказал он уже более привычным, сдержанным, почти холодным голосом, но в нем все еще дрожала неуверенность.   Мой мир взорвался, исчез, потом собрался заново, перевернулся с ног на голову. Я была первой. Первой, кого он поцеловал. Твою мать.   Мне казалось, что я сейчас отключусь, потеряю сознание прямо здесь, на краю его койки. Этот мужчина. Этот красивый, могучий, неприступный воин. Живая легенда. И я, обычная девчонка, я была первой, кого он поцеловал. В жизни.   Плевать. Плевать на все.   Не думая больше ни о чем — ни о боли, ни о стыде, ни о возможных последствиях — я снова вжалась в его губы. Уже не робко, а со всей силой своего замешательства, страха и накопившегося чувства. Теперь я сама пыталась, как он, чуть раскрыть губы, ощутить больше.   Его тело подо мной снова напряглось, замерло. А потом… потом я почувствовала его руку на своей пояснице. Твердо и уверенно прижимал меня к себе, к его могучему торсу. В этом движении не было уже неуверенности. Была потребность. Голод.   Я мягко, но настойчиво сминала его губы своими, теряясь в этом новом, головокружительном ощущении. И отчаянно хотелось большего. Не знаю, чего именно, но большего.   Рука на пояснице все более требовательно прижимала меня, и между нами не оставалось и миллиметра. Я чувствовала каждую мышцу его живота, тепло его кожи через тонкую ткань.   Я не могла. Я задыхалась. От его поцелуя, от его близости, от этой невероятной, запретной реальности.   И тут прямо за моей спиной раздался резкий, громкий звук открывающейся двери.