Peeta's Games / Игры Пита

После этого заявления тишина настолько громкая, что я даже не уверен, услышали ли зрители мои слова. Всё что мне остается это смотреть вниз на сцену, надеясь что она провалится подо мной. Но со временем до людей начинает доходить смысл сказанного, и шум от публики всё громче. Я слышу вздохи, крики “Нет!”. Цезарь лишь добавляет: — Да-а, вот уж не везет так не везет Толпа громко соглашается. Я наконец поднимаю взгляд и горько улыбаюсь безликой массе. — Не везет, — заикаясь, соглашаюсь я. Это так странно, просто невероятно странно! Признаваться в этом вслух, здесь и сейчас! Даже не другу, и не самой девушке, а всему Капитолию! Мне нужно убедить их в этом, заставить их в это поверить,но это и есть правда! Но сейчас, в этом месте и в это время это все лишь игра, очередная ложь. Преувеличивая все нами сказанное и в то же время обесценивая это. Это просто… сумасшествие. — О, мы все тебя прекрасно понимаем, — продолжает Цезарь. — трудно не потерять голову от такой прекрасной юной леди. Кстати, она знала о твоих чувствах? — До этого момента нет. В этот момент я перевожу взгляд на экраны и вижу, что камеры направлены на Китнисс. Такой я её еще не видел. Она смущена, краснеет. Я с облегчением замечаю, что нет видимых признаков гнева. Это уже неплохо. Цезарь спрашивает у публики, хотят ли они услышать её ответ на моё признание, и толпа кричит в знак одобрения. От этого я нервничаю, но Цезарь просто дразнит нас, её время у микрофона уже закончилось. — Что ж, — завершает он, — удачи тебе, Пит Мелларк, и, мне кажется, я не ошибусь, если скажу за весь Панем: наши сердца бьются в унисон с твоим. Зал поднимается и под оглушающие аплодисменты я поднимаюсь с ними. Я действительно тронут, и одновременно ощущаю невероятное лицемерие, когда кладу руку на сердце и шепчу "спасибо" толпе, прежде занять свое место. Когда прилив эмоций утихает, на мгновение я даже не уверен, что именно я чувствую. Я не успеваю сесть, сразу начинает играть гимн, и все остальные трибуты поднимаются, так что я просто занимаю место рядом с Китнисс и поднимаю голову пока играет музыка. Я вижу наши лица на экранах. Мы, кажется, везде, и мне не удается понять её выражение, но я соответственно напряжен. После гимна мы свободны, и я поворачиваюсь к Китнисс, но она проноситься мимо меня, поддерживая платье. Она успевает запрыгнуть в лифт, прежде чем я догоняю её. Мне приходится ждать следующего. Теперь я очень сожалею что мы не предупредили её заранее. Хотя… всё прошло хорошо, даже лучше, чем я ожидал. Когда я выхожу из лифта на 12-й этаж, я почти не успеваю среагировать. Размытая фигура – Китнисс, мчится на меня прежде чем я успеваю её различить, и я с грохотом отлетаю в стену, и к тому времени, как я прихожу в себя, я сижу в том что осталось от большого вазона, который раньше стоял в коридоре напротив лифтов. Резкая боль в руках и кружится голова, но я замечаю свою кровь. — За что? А вот и та самая злость, которую я искал раньше: — Ты не имел права! Не имел права говорить обо мне такое! Поздани Китнисс открываются двери лифта. — Что происходит? — кричит Эффи. — Ты упал? Она и Цинна спешат мне на помощь. — Да. После того, как она меня толкнула, — говорю я, отталкивая их, когда стою. Я пялюсь на Китнисс так, будто бы впервые вижу её, и, если честно, начинаю задумываться, видел ли я её когда-нибудь по-настоящему. Хеймитч оборачивается к ней: — Ты его толкнула? — Это ведь ты придумал, да? — тараторит она. —Выставить меня дурой перед всей страной? Я достаю осколки вазона из рук и сжимая ладони, сначала одну, потом другую, чтобы остановить кровь. — Это моя идея, — говорю я, обиженный тем, что она не только мне не верит, она даже не думает, что идея моя. — Хеймитч мне только помог. — Да, Хеймитч хороший помощник. Для тебя! — говорит она холодно. Хеймитч раздраженно поворачивается к ней: — Дура! Думаешь, он тебе навредил? Да этот парень подарил тебе то, чего ты сама в жизни бы не добилась! — Из-за него все будут считать меня разнеженной девицей! — Из-за него тебя будут считать обольстительной! И, скажем прямо, на твоем месте я бы тут никакой помощью не брезговал. Ты была привлекательна, как пугало, пока Пит не признался, что "грезит" о тебе. Теперь ты всеобщая любимица. Все только и твердят о несчастных влюбленных из Дистрикта-12. — Мы не несчастные влюбленные! На это Хеймитч практически теряет самообладание, хватает её за плечи и прижимает к стене: — Да какая разница? Это все показуха. Главное – не кто ты есть, а кем тебя видят. Он продолжает рассказывать ей вещи, о которых мы даже не обсуждали, например, как он может продать её как сердцеедку, как девушку, ради которой мальчики готовы пасть к её ногам. Должен признать, он невероятно хорош в спонтанной импровизации. И похоже, ему действительно есть дело до того что с нами, или с ней, или с нами произойдет? Это немного удивляет. Но она этого не видит и отталкивает его, всё ещё в ярости. Цинна обнимает её. — Он прав, Китнисс. — Надо было хотя бы предупредить меня, чтобы я не выглядела такой идиоткой. — Ты отреагировала замечательно, — успокаивает Порция. — Знай ты обо всем заранее, вышло бы и вполовину не так убедительно. Ну, это забавно, все успокаивают Китнисс, а я стою здесь весь в крови. — Она просто переживает из-за своего парня, — говорю я, пиная кусок вазона. И удачи ему с ней, думаю я про себя. Она смотрит на меня, раскрасневшись. — У меня нет парня! — Да мне без разницы, — отвечаю я. Она точно думает, что я совсем тупой. — Но я уверен, у него хватит ума распознать притворство. К тому же ты ведь не говорила, что любишь меня. Так что можешь не волноваться. На самом деле я не могу понять, почему она так реагирует. Не может быть так плохо узнать что кто-то в тебя влюблён, пусть это и фальшивая влюблённость, и совсем не важно что этот кто-то человек, которого тебе придёться убить. Я ожидал, что она будет раздражена моим признанием, но не настолько, чтобы толкнуть меня в стену. Но мои слова, похоже, дошли и до неё. Успокоившись, она теперь спрашивает, хорошо ли она повела себя, и, получив заверение, что да, поворачивается ко мне с смущённым видом. — Прости, что я тебя толкнула. — Пустяки, — отвечаю я спокойно. — Хотя, строго говоря, это против правил — Как твои руки? Она вдруг проявляет заботу, и я просто не успеваю уследить за этими перепадами настроения. — Ничего, заживут. — дерзко бросаю я. На мгновение воцаряется неловкая тишина. Но потом Хеймитч говорит: — Пойдемте обедать, — и мы все направляемся в столовую. — Пит, — останавливает меня Порция, пока я сажусь, — у тебя всё еще идет кровь! Я безразлично смотрю на них. — Пойдем, давай спустимся вниз. Она ведёт меня через большой коридор, и мы заходим в небольшую комнату с шкафом, наполненным всякими припасами и какими-то лекарствами. Она промакивает мои раны влажной салфеткой, мажет их кремом, затем обматывает ладони длинными бинтами. Всё это время мы молчим, потом Порция улыбается и касается одной из моих щёк. — Пит, — говорит она, — Не расстраивайся. То что ты сделал сегодня было очень хорошо. — Не знаю, на что я рассчитывал, — внезапно признаюсь я. — Я знал, что она расстроится, но какая-то часть меня надеялась, что она хотя бы воспримет это как комплимент. — Учитывай что сейчас всем тяжело, но помни… — Она прикусывает губу. —Проблема благородных поступков в том, что ты делаешь это только ради самого себя. Нужно постоянно напоминать себе, что это может быть единственная награда, а не деньги или признание. Я киваю. — Я знаю. Просто… я не хочу умирать. И с этим признанием, впервые осмелившись его озвучить, слёзы текут по моему лицу. Она обнимает меня. — Я знаю. И, Пит, не спеши умирать. Ты поймёшь, когда придёт твоё время. Но не жди этого. Борись за свою жизнь так же, как и за её. Она права. Я вытираю лицо. Это последние слёзы, которые я могу себе позволить. С завтрашнего дня я Профи. — Ты готов вернуться наверх? — Да. Когда вы возвращаемся за стол, Китнисс тревожно смотрит на меня. Несмотря на здравый смысл, я позволяю себе насладиться этой внезапной сменой её отношения ко мне. Прошло несколько дней с тех пор, как она хоть раз на меня посмотрела, и, мне это сейчас отчаянно необходимо. Так же как необходима еда и вода. Она даже садится рядом со мной на диван, когда мы смотрим повтор интервью. Это наверняка самое неловкое, что я вообще испытывал за всю жизнь. Она открытая и очаровательная. Я вполне неплохо смотрюсь перед камерами. Как минимум терпимо. Но заключительные кадры моего интервью так же болезненны при пересмотре, как и во время самого интервью. На заключительном кадре, мы все стоим вместе, пока играет гимн. И мне кажется, невозможно прочесть наши лица. Китнисс, безусловно, хорошо скрывала ярость. Может Хеймитч ошибался в её способности притворяться? Тишина воцаряется когда экран телевизора гаснет. Хеймитчу пора уходить, на время Игр он живет в штабе Игр, там он будет следить за нами и поддерживать контакт со спонсорами. Эффи будет там ему помогать. Утром мы ещё увидим Цинну и Порцию, но с остальными прощаемся сейчас. Всё кажется мрачным и безвозвратным, но тут Эффи говорит: — Спасибо, что были лучшими трибутами, которых мне довелось сопровождать! Я даже не удивлюсь, если в следующем году меня переведут в приличный Дистрикт Хеймитч закатывает глаза, когда она целует нас в ошеломленные лица и спешит прочь. Он скрещивает руки и оценивающе нас осматривает. Интересно, как он проводил этот момент в предыдущие года, ведь этот, должно быть, звездный год для него. По крайней мере таким его можно считать. И сегодня он выглядит трезвым и собранным. Это наша с Китнисс заслуга. — Будут какие-нибудь советы? — спрашиваю я. Он смотрит на Китнисс: — Как только ударят в гонг, скорее уносите ноги. Мясорубка перед Рогом изобилия вам не по зубам. Улепетывайте что есть духу, чем дальше от других, тем лучше, и ищите источник воды. Ясно? Китнисс кивает, и я тихо вздыхаю с облегчением. Как и Хеймитч, я боялся, что она будет настаивать на обратном. — А потом? — спрашивает она. — А потом постарайтесь выжить. Я улыбаюсь. После ухода Хеймитча Китнисс идёт спать, а я продолжаю разговор с Порцией до тех пор пока это возможно. Я знаю, что увижу её утром, но хочу, чтобы она услышала всё, что я забуду сказать от волнения завтра. Я благодарю её за красивые наряды, за то, что дала мне возможность порисовать снова, за все её мудрые советы. Никогда не думал, что мне так понравится кто-то из Капитолия, и признаюсь ей в этом. И что если бы больше людей были такими как она… Она прикладывает пальцы к моим губам и качает головой. Я не уверен, какая разница Капитолию что я скажу сейчас, но я киваю и замолкаю. Она обнимает меня в последний раз на прощание, и я остаюсь наедине с безгласыми, которые убирают остатки ужина. Вначале я хотел принять душ, но потом вспоминаю о забинтованных руках — придётся ждать утра. Поэтому я просто переодеваюсь в спортивные штаны и футболку и ложусь в кровать. Я ворочаюсь, кажется засыпаю и просыпаюсь несколько раз. Я знаю что шансов на сон нет, и выхожу из комнаты, тихо направляясь по лестнице на крышу. В саду громко звенят колокольчики, едва ли не заглушая звуки ночного города. Я слышу гудки, крики толпы, музыку, редкие возгласы. Я подхожу к перилам, смотрю на городскую площадь, и вижу, что площадь всё так же заполнена людьми. Праздник продолжается. Не знаю, сколько времени я провел там, рассматривая площадь, но я вздрогнул когда услышал её голос: — Тебе следовало бы поспать. — Не хочу пропустить праздник. В конце концов, он в нашу честь. Она становится рядом и смотрит через перила. — У них маскарад? — Кто их знает? Они так одеваются, будто всегда маскарад. Я поворачиваюсь к ней. Она тоже одета в пижаму. Так она кажется нежной и хрупкой, придерживая халат, а ветер колышет её распущенные волосы. — Что, тоже не спится? — Да, лезут разные мысли в голову. — О семье? После паузы она говорит: — Нет. Не могу думать ни о чем, кроме завтрашнего дня. Глупо, конечно. Она слегка улыбается. — Мне жаль, что так вышло. С руками. Я пытаюсь избавиться от остатков злобы или обиды и отвечаю с такой же искренностью: — Не важно, Китнисс. Я не рассчитываю на победу. — Нельзя так себя настраивать.. Я почти улыбаюсь, она практически повторяет то что сказал Хеймитч. — Почему? Это правда. Все, на что я надеюсь, это не опозориться и… — И что? Слова, которые я собирался сказать, растворяются, и заменяются совершенно другими, из такой глубины моего сознания, о которой я даже не догадывался. — Не могу точно выразить. Я… хочу умереть самим собой. Понятно? Она качает головой. Я не уверен, что смогу это объяснить.Первородный страх. Я боюсь не умереть или быть отвергнутым. Даже не так страшна боль. Этот страх постоянно со мной. Он тянется годами, по крайней мере, с того момента, как я помню. Наблюдать как дети проходят через Капитолий, очаровывают публику, а потом меняются. Так же как и переродки, созданные для арены и живущие в наших лесах. Как такая базовая потребность, как желание сохранить себе жизнь превращается в жажду крови. Я не могу понять что движет этими людьми, на Играх в частности. И больше всего меня пугает тот момент, когда я достигну того уровня, когда сам стану таким. Поймет ли она меня, ведь она уже охотится ради жизни? Может, для неё это даже не будет большим изменением, и именно этого я боюсь почти так же сильно, как я боюсь за себя. Я вздыхаю: — Я не хочу, чтобы меня сломали. Превратили в чудовище, которым я никогда не был. Я смотрю на неё, и она кусает губу. Я знаю что одна должна действовать из других побуждений, и они хорошие, я хочу чтобы для неё они таковыми и оставались. Но я также хочу, чтобы она помнила этот разговор потом. Это что-то такое, чего Хеймитч, мрачный, циничный и сломленный, похоже, не знает. Это должно быть что-то, что поможет ей пережить то, через что она пройдет на этой арене. — Ты хочешь сказать, что не станешь убивать? — наконец спрашивает она. Я думаю об этом и мне тяжело представить что я без сопротивления брошусь под меч или нож. — Стану. Когда придет время, я буду убивать, как любой другой. Я не смогу уйти без боя. Я нахмуриваюсь, и эти слова выходят сами собой: — Я только… хочу как-то показать Капитолию, что не принадлежу ему. Что я больше чем пешка в его Играх. — Ты не больше, — нетерпеливо отвечает она. — Как и все остальные. В этом суть Игр. Её настроение передается и мне, и… как бы это сказать? Как объяснить, когда сам не уверен? И тогда я понимаю что это и есть мой план: действовать вопреки их Играм. Быть бракованной пешкой, выходящей из-под их контроля. Я не могу объяснить ей прямо как или почему, но если смогу как-то намекнуть, может быть, когда-нибудь она поймет. — Ладно, пусть так. Но внутри Игр ты – это ты, а я – это я. Ты понимаешь? Я внимательно смотрю на неё и так хочу чтобы она поняла. Возможно, наши решения сейчас сводятся лишь к тому, кого убивать, а кого нет. Может, это единственное что осталось нам выбирать. Но никакая ситуация не избавит меня от понимания того, что то, что они заставляют нас делать — неправильно. То, что у них есть сила заставлять нас так поступать, вовсе не означает, что они правы. И раз я не могу напрямую бросить им вызов, я намереваюсь испортить их планы на меня. Вот что избавляет меня от их контроля. Это завораживающая мысль. Но девушка, стоящая напротив меня не может читать мысли. — Немного, — отвечает она, качая головой. — Только… не обижайся, Пит, кому до этого есть дело? — Мне, — говорю я настойчиво. — Что еще в моей власти? О чем еще я могу позаботиться в такой ситуации?! Она делает шаг назад: — О том, что сказал Хеймитч. Чтобы выжить. Я горько улыбаюсь. И вот мы возвращаемся к тому с чего начали, к бреду о том, что у меня вообще есть шанс выйти из этого живым. Она могла бы сделать мне одолжение и признать, что это невозможно; она могла бы проявить великодушие и попрощаться со мной. — Хорошо, — говорю я с усмешкой. — Спасибо за совет, солнышко. Я назвал её так же, как зовет Хеймитч совсем не планируя её очаровывать. Так и вышло. — Что ж, хочешь провести последние часы жизни за размышлениями, как бы поблагороднее умереть на арене, – это твой выбор. Я собираюсь прожить свою жизнь в Дистрикте-12! — Меня бы не удивило, если бы тебе это удалось. Передавай привет моей матери, когда вернешься, хорошо? — Заметано, — говорит она и уходит в ярости. Вздыхаю. Ну что ж, я сам на это напросился. Если это было прощание, если это был последний раз, когда я говорил с Китнисс Эвердин, он на удивление именно такой, каким должен быть. Пять дней назад мы впервые заговорили друг с другом, но к этому моменту у нас уже было столько ссор, от тихих до взрывных, что я бы мог расставить их по какой-нибудь шкале. Утром я не вижу Китнисс, так что у меня нет ни единого шанса извиниться или попрощаться как следует. Порция приходит рано и отводит меня на крышу. Внезапно над нами появляется планолет, точно такой как описывала Китнисс, и опускается лестница. Я ступаю на неё, должно быть электрический ток прижимает меня к лестнице, и меня поднимают вместе с ней, обездвиженного. Оказавшись внутри планолета, мне вводят иглу в предплечье, и когда её извлекают, под кожей образуется бугорок — это устройство слежения, через которое распорядители Игр будут отслеживать моё местоположение на арене. После меня ведут в небольшую комнату с столом, где накрыт обильный завтрак, но я сижу тихо, не притрагиваясь к еде, пока не входит Порция. Я чувствую, как мощные двигатели аппарата внезапно ревут, и мы поднимаемся в небо. В комнате маленькое высокое окно, через которое видно только небо. Яркое голубое утро. Порция присоединяется ко мне и убеждает поесть. Я делаю это, но практически не ощущаю вкус еды. Меня снова настигают кошмары из моих снов прошлой ночь. Они ничем не отличаются от тех, что были у меня в день Жатвы — смертоносные существа с острыми когтями и зубами, другие дети с дикими глазами, преследующие меня с мечами и топорами. Кажется что прошло совсем немного времени, но вот за окном темнеет, и спустя ещё несколько минут мы начинаем спуск. Миротворец проводит нас обратно к лестнице, которая снова выдвигается, но ведет прямо в коридоры под землей. Это логично: трибуты попадают на арену из под земли. Мы оказываемся в большой круглой комнате с 24 дверями. Порция проверяет документы и ведёт меня к одной из дверей, помеченной цифрой 17.Изнутри комната выглядит как школьная раздевалка, только рассчитанная на одного человека. Я должен принять душ, почистить зубы и переодеться в одежду для арены, одинаковую для всех трибутов. После всех удобств в тренировочном центре эта пустая комната и самый обычный душ кажутся странно нормальными. Пока я моюсь, прокручиваю в голове стратегию. Найти Дилана и Бет. Подобрать мачете, заполучить лук. Пережить бойню. Одежда простая. Обычное бельё, коричневые штаны, зелёная рубашка, чёрная ветровка, ботинки. Порция и я садимся на скамейку рядом друг с другом, молча, пока из потолка не опускается стеклянный цилиндр, и голос объявляет, что пора готовиться к запуску. — Помни, Пит, — говорит она, — ты должен оставаться живым как можно дольше. Будь внимательным, пока ты с Профи. Не доверяй никому из них, даже Четвертому. Следи, кто держит вахту, когда ты спишь. Будь готов бежать в любой момент. Спрячь воду и еду в рюкзак, если не получится – закопай чтобы найти её когда придется бежать. Ты умнее большинства из них, ты видишь картину крупным планом. Да, они сильные и жестокие, но в конце концов, они все дети, и это будет их первый настоящий бой. Я киваю. Затем я ступаю в цилиндр, и она закрывается вокруг меня. Я смотрю вверх, но вижу только тьму. Порция целует палец и прижимает его к цилиндру. Я касаюсь места своим пальцем, и вдруг меня поднимают в темноту. Приближаясь к верху, я вижу, как диск над головой сдвигается, и я вижу солнечный свет. Потом диск останавливается, и оказываюсь на открытом воздухе. Я глубоко вдыхаю — воздух прохладный и свежий, с запахом сосен. Я на небольшой равнине, за мной и вокруг Рога Изобилия густые, плотные леса. Слева и передо мной озеро и поле заросшей жёлтой травой. Затем голос ведущего раздаётся вокруг, эхом отдаваясь по равнине: — Леди и джентльмены, семьдесят четвертые Голодные игры объявляются открытыми!