До конца пути

О песне, которая убаюкивает лучше любых слов, и

о решениях, принимаемых очень неожиданно

Ночь пришла незаметно, медленно и плавно, она накрыла весь дом своим приятым одеялом покоя и умиротворения. Сначала погасли громкие разговоры, потом гномы расселись по комнате, кто где: кто на полу, кто на мягких креслах, кто прямо у камина. Фили не стал садиться. Он встал у стены, по правую сторону от прохода в ту комнату, где всё ещё сидели хоббиты и Гэндальф. Фили не мог сдержаться и иногда кидал внимательные взгляды в стороны этой троицы. Надо же, всё-таки хоббитка… Дом Бильбо снова стал тесным, тёплым и живым. Гномы что-то продолжали обсуждать, но Фили было на это совершенно всё равно. Бильбо держался до последнего. Фили видел краем глаза, как бедный хоббит зевал, моргал, пытался что-то сказать, но слова путались, а мысли ускользали. Гэндальф тихо говорил с ним, понижая голос, словно уговаривая сон, а не хоббита. — Утро мудрее вечера, — сказал он наконец. Бильбо пробормотал что-то неразборчивое и уснул прямо в кресле, сжимая край пледа так, будто тот был единственным якорем, что удерживает его дома. Фили подавил смешок, смотря на безмятежно спящего хоббита и вспоминая как несколько часов назад бедолага носился от гнома к гному, пытаясь понять, что происходит и откуда они все взялись. Молодому гному было даже жаль, что они так нагло прервали покой этого дома, и лёгкая искорка стыда мелькала у него в голове, но не задерживалась, потому что каждый раз его мысли улетали не туда, куда он планировал. Всё это время она сидела возле Бильбо, но сейчас встала и пересела поближе к гномам, толи чтобы не мешать покою дяди, толи просто так. Она сидела чуть в стороне, на ступеньке у стены, поджав ноги, будто старалась не мешать. Было ощущение, что так делать, для неё уже привычно, почти автоматически. Фили нервно потеребил усы, стараясь не смотреть на девушку, чтобы не смутить её. Ей и так сегодня досталось слишком много ненужного внимания. Тарисса. Какое всё же красивое имя у неё. Конечно, немного странное, но ей оно так подходит. Гномы уже успели меж собой окрестить её Тарой — старое гномье имя. Из уст товарищей это звучало так, будто они уже успели признать в ней свою. Разумеется, Фили это касаться не должно, и всё же он почему-то решил, что хотя-бы в своей голове он будет называть её по-другому. Ёжик. Хотя бы за такой колючий взгляд и дёргающийся носик, когда она нервничает… Её имя удивило Фили, впрочем, как и она сама. На первый взгляд обычная хоббитка, но как бы не так. Да и дело то вовсе не в маленьких ножках. Что-то было в ней такое, чего Фили не мог даже себе объяснить. Было в ней что-то удивительное, хотя может дело в том, что он просто не ожидал от неё всего, что она сделает сегодня. В ней определённо были те качества, которые Фили ценил, но почему-то сейчас ему гораздо важнее было совсем другое. Не то, что она не боится, не то, что здраво мыслит, и даже не то, что говорит по делу. Эти качества были у многих женщин, с которыми доводилось общаться Фили, вот только у них они ощущались как-то грубо, наверное. Фили и сам не знал точно. Он не мог себе объяснить, почему смотря на неё ему куда больше хотелось увидеть её улыбку, нежный взгляд или даже любопытство, нежели спокойствие и уверенность. Что-то было в её проявлении эмоций, что вызывало в его душе тёплые чувства. Фили не знал, что это за чувства, пока что не знал, и потому так осторожно относился к ней. Ему казалось, что один неосторожный взгляд или слово могут затронуть её сильнее, чем нужно и оттолкнуть. Ему этого совсем не хотелось. Наоборот… В какой-то момент, Фили не заметил, как погрузился в свои мысли, и пока копался в этом безобразии, нагло уставился на Тариссу. Девушка смотрела куда-то мимо, видимо тоже погрузившись в размышления. Молодой гном резко дёрнулся и отвернулся. Кто-то начал глухо мычать, напоминая мотив старой песни. Песня поднялась не сразу — сначала как дыхание, потом как память:

Мы бредем чрез Мглистых Гор хребет, В пещеры, где не брезжит свет. Наш путь лежит сквозь тьмы гранит, Чтобы найти злато в пути. Ветра стонали в мраке ночном, Шептали ветви все о своем, То рьян и ал огонь пылал, Бушуя с небом наравне…

Голоса были глубокими, тёплыми, будто сама земля говорила через них. Песня не требовала понимания, только слушания. Фили и не заметил, как сам подхватил до боли знакомые слова. В этот момент она посмотрела на него. Он так и не понял, что прочитал в её глазах в тот момент, наверное, это было и не нужно. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Он наблюдал за ней. Её накрыло неожиданно, мягко, почти ласково. Сон подкрался между строк, между нот, между ударами сердца. Он видел, как постепенно расслабляется её лицо, как начали опускаться плечи и совсем скоро она совсем уснула. Песня закончилась, Торин дал команду расходиться ко сну. Гномы один за другим стали выходить из комнаты и устраиваться на ночлег, где придётся, накрываясь своими плащами: кто в кресле, кто на стульях, кто и вовсе на полу. — Эй, ты идёшь? — дёрнул его Кили, он выходил одним из последних. — Да, сейчас, — кивнул Фили едва слышно. Он смотрел на умиротворённое лицо этой нежной девушки и невольно залюбовался его безмятежностью. В пустой комнате, на полу, она казалась такой маленькой и незащищённой, что в голове молодого гнома мелькнула мысль переложить её в кресло, но он откинул эту затею, потому что побоялся разбудить. Стянув с ближайшего кресла плед, он накрыл им девушку, стараясь не зацепить её ненароком и не потревожить сон. Фили уже обернулся, чтобы выйти из комнаты, и увидел перед собой довольное лицо младшего брата. Кили улыбался от уха до уха, и сам Фили невольно улыбнулся. — Молчи, — прошептал Фили. Кили улыбнулся ещё шире и молча ушёл спать, куда-то вглубь комнаты. Фили же устроился почти рядом со входом у ту комнату, где был минуту назад. Он прислонился к стене, и отсюда прекрасно видел, как спит Тарисса. В сердце молодого гнома появилось какое-то странное тепло, смешанное с умиротворением и, смотря на спящую девушку, он тоже уснул.