До конца пути

О хоббитах, которые решили уйти, и

О тех обстоятельствах, что им мешают

Ночь опустилась на горы тяжёлым и неподвижным покрывалом, но для Торина она не принесла покоя. Он лежал в глубине пещеры, там, где холодный воздух не касался лица и не напоминал о высоте и открытой бездне за каменным выступом. Тело требовало сна — мышцы ныли после бури, ладони всё ещё помнили шероховатость скал, за которые цеплялся гном, но разум был слишком ясен и слишком напряжён, чтобы позволить себе забыться. Он слушал дыхание своих спутников и различал в нём усталость, доверие и спокойствие. А ещё, чувствовал себя единственным, кто этого спокойствия лишён. Слова, сказанные им во время бури, возвращались снова и снова. Он произнёс их в гневе, не выбирая выражений, позволив раздражению говорить вместо рассудка. Тогда казалось, что он имеет право говорить такое — как предводитель и как тот, кто отвечает за жизни остальных. Теперь же, в тишине, эти слова ощущались иначе: так резко и грубо, почти несправедливо. Он не жалел о правде, но начинал сомневаться в том, как именно её высказал. Всё же он не имел права говорить подобное, не этим хоббитам. Он мог разозлиться на их неуклюжесть, невнимательность, растерянность и страх, но говорить, что им не место среди гномов… Лучше бы он откусил себе язык. Бильбо и Тара слишком много сделали для того, чтобы стать частью гномьей компании, да и сами гномы доверили им слишком многое из своих тайн. Все они чересчур сблизились, и Торин готов был признать, что даже сроднились. Если к Бильбо Торин испытывал смешанные чувства, то к Таре ощущал почти родственную привязанность. Видимо дело было в том, что она чем–то напоминала ему сестру, а возможно и в том, что девушка сблизилась с Фили и Кили. Хотя, возможно, Тара просто стала ему дорога и близка, и гном сам не заметил, как прикипел к ней сердцем. Когда он услышал тихий разговор Тары и Бильбо, то пожалел, что не уснул раньше, ведь меньше всего хотел подслушивать. Но, как бы он не отворачивался и не накрывался плащом, пещера усиливала каждый, даже еле различимый, шёпот. И теперь, когда он лежал неподвижно и почти не дыша, слова хоббитов сами находили его в тишине пещеры. Он слышал всё — признание всех страхов и сомнений, что таились в душе у Бильбо, и даже то непринятое, что обычно скрывают за улыбкой. Пусть хоббиты и не говорили вслух всего, что думают, но Торин прекрасно расшифровывал недосказанность в их вздохах и интонациях. Гном старался не реагировать, но, когда Бильбо сказал, что он прав, внутри что-то болезненно сжалось. Торин ожидал упрямства, может быть даже молчаливого протеста, но не спокойного согласия. Причём звучало оно не как обида, а как капитуляция, и от этого становилось ещё тяжелее на сердце. Торин рассердился и, прежде всего, на сам факт этого разговора. Он злился на то, что хоббит позволил себе озвучить свою слабость вслух, и на то, что Тара слушала, соглашалась с дядей и, кажется, принимала его решение. Всё же глубже этой злости в душе Торина лежало другое чувство, такое тяжёлое и неприятное, даже стыдливое — понимание. Ведь Бильбо не лгал — он действительно не был воином, да и Тара тоже. Их страх был не позором, а естественной реакцией на мир, в который они вступили. Для Торина этот факт очень сильно осложнял ситуацию, потому что давал гному явное осознание того, что он просто не имел права их осудить за это. Как мудрый вождь, он должен был проявить понимание, но не сделал этого тогда, когда это было действительно нужно, потому что гнев застелил глаза. Теперь же, когда пелена спала и к Дубощиту вернулось самообладание, понимание в его голове смешалось со стыдом. Гном продолжал слушать речь хоббита, и всё ждал, когда же Тара прервёт дядю и возразит. Он знал, что девушка она упрямая и вряд ли сдастся от того, что Торин повысил на них голос. Эту хоббитку не остановила даже стрела в боку, так как её может остановить какой–то недовольный гном, пусть он и Торин Дубощит? Он не сомневался, что Тара вразумит дядю и прекратит все эти рассуждения. Именно поэтому, когда Тара сказала, что пойдёт с Бильбо и вместе с ним вернётся в Шир, Торин невольно напрягся всем телом. Он не видел лица хоббитки, но различил в её голосе ту особую интонацию, указывающую на то, что решение девушки было окончательным. Это вызывало страх в глубине гномьего сердца и, впервые за весь поход, Торин признался себе в том, что боится ухода хоббитов. Если раньше его страх распространялся только на исход похода, то теперь Торин боялся за сам отряд. Как бы резко он не отзывался о хоббитах в гневе, правда заключалась в том, что за время пути они стали частью их маленького и странного братства. Да, гномы сначала посмеивались над Бильбо, но именно этот аккуратный хоббит делил с ними место у костра, слушал их песни, и смотрел на них не как на изгнанников, а как на героев легенд. Бофур учил его насвистывать простые мелодии, Балин разговаривал с ним по вечерам, Бомбур незаметно подсовывал ему лучший кусок хлеба. Даже ворчливый Глоин перестал вздыхать при виде маленькой фигуры мистера Бэггинса, потому что за время похода успел по достоинству оценить хозяйственность и бережливость хоббита. Что же касается Тары, то… она внесла в их суровый путь едва уловимую мягкость и стала немым напоминанием о доме, которого у гномов не было — о сёстрах и жёнах, о тех, ради кого они пошли в этот поход. Гномий смех стал громче с появлением хоббитов, а тишина у костра наполнилась теплом. Мысль о том, что утром гномы могут проснуться без этих двоих, тревожила Торина сильнее, чем он готов был признать. Больше всего он боялся того, как отнесутся к этому племянники, в особенности Фили. Да, Кили, конечно, вспыхнет первым: будет возмущаться, ходить кругами и бросать обвинения. Скорее всего крикнет что-нибудь резкое и будет винить во всём Торина, наверное, даже заслуженно. Вот только гном не боялся этого, он мог выдержать спор и принял бы гнев, но Фили… Фили никогда не кричал в подобных случаях. В такие моменты, старший племянник смотрел молча, и в его взгляде всегда было больше, чем в любых словах. Если в этих светлых глазах появится холодное разочарование — это будет удар куда глубже и Торин знал, что получит именно это от Фили, когда племянник поймёт, что грубые слова дяди стали причиной ухода хоббитов. Мысль о том, что именно он — дядя и король, оттолкнул тех, кто стал дорог племяннику, заставляла Торина чувствовать тяжесть в груди. От этого чувства уже не спасали ни гордость, ни титул. — Ты не возьмёшь с собой свой топор? — раздался во тьме удивлённый шёпот Бильбо, — это же подарок Элронда. — Этот топор создан гномами для гномов, — отозвалась Тара, — а я — хоббит. Этому оружию место среди гномов, а не со мной. Торина передёрнуло и теперь он почувствовал глубину её обиды и своей ошибки ещё сильнее. Когда Бильбо поднялся и направился к выходу, Торин насторожился, но не пошевелился. Хоббиты двигались осторожно, почти бесшумно, словно боялись потревожить кого-то кроме гномов. Бильбо шёл первым, сжимая плащ под горлом, будто ткань могла придать ему храбрости. Тара следовала за ним чуть медленнее, её шаги были тише, но тяжелее, словно каждый давался с усилием. Они не переговаривались, а лишь обменялись короткими взглядами, как те, кто уже всё сказали раньше. Торин видел, как Бофур, уловив движение, приподнялся на локте и нахмурился, ещё не понимая, что происходит. На лице гнома читалось простое беспокойство и искренний вопрос. — Куда это вы собрались? В голосе Бофура не было строгости, но он прозвучал отчётливо, нарушив ночную тишину пещеры. Бильбо остановился, словно пойманный воришка, и повернулся к нему. Тара стояла к Торину спиной, и он не мог определить, что происходит в голове у хоббитки, но её плечи и голова были опущены сильнее, чем когда-либо раньше. — Обратно в Ривенделл, — слова Бильбо прозвучали спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение. Торин заметил, как Бофур резко выпрямился, его плечи расправились будто сами собой, а в глазах мелькнуло недоверие. Он ожидал усталости и жалоб, но явно не такого. — Нет, нет, нет, вы не можете сейчас уйти. Вы участники похода, вы одни из нас, — запротестовал гном, вскакивая. Бофур говорил быстро, почти сбивчиво, и в его голосе звучала не столько строгость, сколько искреннее беспокойство и печаль. Он сделал шаг вперёд, словно хотел удержать хоббитов на месте силой, но всё же остановился, не переходя границ. В его взгляде читалось желание напомнить хоббиту о его принадлежности к отряду и о той связи, что успела возникнуть между ним и участниками похода, о том, что за эти дни они стали большим, чем просто спутниками. Его глаза говорили так громко, что слов не требовалось. Бильбо покачал головой, и в этом жесте было упрямство, смешанное с горечью. — Это вовсе не так, — выдохнул Бильбо, — Торин сказал, нам не место среди вас, и он прав. Мы не Туки, мы — Бэггинсы, и я даже не знаю, чем только думал, когда решил пойти с вами. Всё это бессмысленно и глупо. Надо было остаться дома, а не играть в героя. Торин почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения и стыда одновременно, потому что его имя прозвучало как печальный приговор. Он хотел возразить, ведь говорил в порыве гнева, и вовсе не для того, чтобы вытолкнуть хоббитов прочь, но гордость удержала его. Дубощит оставался неподвижным, хотя каждый мускул в его теле дрожал и требовал немедленно вмешаться. — Красота моя, а ты… неужели тоже? — Бофур с надеждой посмотрел на девушку. Кажется, этот добродушный гном ещё не потерял веру на то, что Тара сможет остановить дядю. Торин видел, как она покачала головой, но промолчала. Гному показалось, что девушка не хочет уходить, но зачем-то заставляет себя и, кажется, в этом её движении Бофур прочёл тоже самое. — Вы скучаете по дому, я понимаю, — чуть мягче сказал гном, и его голос стал спокойнее, будто он пытался нащупать правильные слова. — Нет, не понимаешь, и никто из вас не понимает! — неожиданно вскрикнул хоббит, — Вы гномы, и вы привыкли к такой жизни! Для вас всё это в порядке вещей! Постоянно в дороге, кочевать с места на место, блуждать средь лесов и вечно влезать в неприятности! Для вас нормально не иметь своего… Тара с силой пнула Бильбо под бок локтем и тот замер. Гнев на его лице медленно сменился на покой, а затем на сожаление. Кажется, только сейчас хоббит понял, что же ляпнул. После этих слов в пещере повисла гнетущая тишина. Торин ощутил, как высказанное ударило по нему сильнее любого упрёка. Не иметь своего дома… Для них это не привычка, не образ жизни, вовсе нет. Это глубокая рана, которая не заживает десятки лет. Это непомерная утрата, которую гномы не могут восполнить многие годы. Это боль, которую носит под сердцем каждый из рода Дурина. Торин невольно вспомнил Эребор — сияющие залы, где свет отражался в золоте так ярко, что казалось, будто само солнце живёт под горой. В его сознании всплыли образы длинных галерей с резными колоннами, звуки кузниц, гул голосов, запах горячего металла и камня. Вспомнил тронный зал, где каждый шаг отдавался величием. А затем — огонь. Рёв дракона, разорванное дымом небо, расплавленное золото и бегущие по лестницам гномы. Ярость, бессилие и пепел. Эта рана не затянулась до сих пор. Торин знал, что Бильбо говорил не со зла, ведь в его голосе не было насмешки, только отчаяние. Вот только боль, что всколыхнули его слова, не становилась меньше от этого знания. Только теперь, почувствовав нечто похожее, Торин на самом деле понял, что же сделал по отношению к хоббитам. Грубые слова, сказанные в гневе, когда внутренние страхи затуманили разум были самым страшным оружием. Слова, которые были защитной реакцией для говорящего, стали грубым ударом по самому больному для того, кто их получил. Бофур опустил взгляд, и Торин заметил, как изменилось его лицо. Сначала в нём мелькнула обида, почти детская, но затем в его глазах отразилось медленное осознание. Он понял, что хоббит не обвиняет их, а просто говорит о своей тоске. Тогда плечи Бофура опустились, а голос стал тише. — Извини, я не хотел, — прошептал Бильбо. — Нет, ты прав, у нас нет своего дома, — на лице Бофура появилась печальная улыбка, — Зато он есть у вас и потому я желаю вам удачи и счастья. Если бы у меня был дом, я с превеликим удовольствием вернулся бы туда, на вашем месте. Так что вперёд. Бофур легонько похлопал старшего хоббита по плечу. — Жаль, красота моя, что я не успел тебя научить игре на дудочке, — прошептал гном, оборачиваясь к Таре, — Но ты не печалься. Если судьба позволит нам вернуть Эребор, и мы разбогатеем, то я обязательно наведаюсь в Шир погостить. Может ещё свидимся… Было слышно, как девушка тихонько всхлипнула, но всё же осталась безмолвной. Внутри Торина всё похолодело, но не от плачущей девушки, а от того, как дёрнулся Фили в своём углу от этого звука. Торин знал, что, в отличии от Кили, старший племянник спит спокойно, чутко и, чаще всего, неподвижно. Это была детская привычка, ещё с той поры, когда братья спали вместе. Старший приучил себя не дёргаться, чтобы не потревожить маленького Кили. И то, что гном дёрнулся сейчас означало только одно — Фили не спит. И если он не спал всё это время, то всё слышал. Торин ужаснулся, сам не понимая от чего. — В добрый путь, — произнёс Бофур совершенно спокойно. В этих словах звучала печаль, но при этом и уважение к выбору хоббитов. Торин видел, как трудно ему было это сказать, и как Бофур сдерживал желание продолжить спор. Он позволял Бильбо и Таре уйти не потому, что хотел этого, а потому что понимал — удержать силой их невозможно, а как уговорить их остаться, гном не знал, это было ему не по силам. Торин перевёл взгляд туда, где стояла девушка. Он по–прежнему видел лишь её силуэт в тени и всё пытался понять по позе и наклону головы, что же она чувствует сейчас. Поддерживает ли до сих пор решение дяди? Колеблется ли? Или просто плачет? И плачет ли вообще? Но тьма скрывала ответы и незнание одновременно и раздражало Торина, и тревожило. В груди боролись два чувства: злость на хоббитов, которые собирались уйти в самый трудный момент, и злость на самого себя за то, что подтолкнул их к этому. А ещё понимание, такое глубокое и нежеланное в этот момент, но до боли честное и справедливое. Он понимал страх Бильбо и его тоску по дому. Понимал, что не каждый создан для войны и скитаний, но на душе всё равно было гадко, будто Торина снова предали, хоть в этот раз он и признавал, что сам виноват в этом. Дубощит оставался лежать в темноте, сдерживая желание вмешаться, потому что, если он заговорит сейчас, в его голосе будет слишком много гордости и слишком мало мудрости. Этой ночью он впервые за долгое время вспомнил слова отца: «Предводитель должен думать не только о цели, но и о сердцах тех, кто идёт рядом». Если Торин ошибётся ещё раз, то может потерять не просто спутников, а тех, кто смотрит на него с верой в лучшее, даже если сейчас сам гном этого не видит. Бильбо и Тара уже почти достигли выхода. Их шаги стали быстрее, но явно не от решимости, а от желания скорее покинуть это место, где каждое слово отдавалось эхом и болью. Торин, всё ещё лежавший в тени, наблюдал, как их силуэты осторожно крадутся к выходу, а в груди у него тяжело перекатывалось чувство, похожее на предвестие беды, но он всё ещё молчал, убеждая себя, что это лишь остатки гнева и усталости. И вдруг Бофур нахмурился, прищурившись в полутьме. –Что это? — в лёгкой растерянности спросил гном. Бильбо замер в полушаге. На мгновение в тусклом свете что-то действительно сверкнуло — короткий синеватый отблеск. Хоббит аккуратно коснулся рукояти своего маленького меча и медленно вытянул его из ножен. Клинок горел синим светом, а на лице Бильбо постепенно разгорался ужас. Торин медленно приподнялся на локте, и в тот же миг заметил другое. Тонкая струйка песка медленно осыпалась вниз, будто кто-то незримый вытягивал землю из-под ног. Сначала это было почти незаметно, лишь лёгкое шуршание, едва различимое на фоне тишины пещеры. Но затем звук стал громче, песчинки сыпались всё быстрее, а камешки начинали перекатываться, подпрыгивая и исчезая в тонком разломе в земле. Внутри у Торина всё сжалось в холодный комок предчувствия. — Подъём! — прикрикнул он, и гномы тут же закопошились, но недостаточно быстро, чтобы осознать надвигающуюся опасность, — Проснитесь! Его голос прорезал тишину, как удар металла о металл. Гномы мгновенно проснулись: кто-то вскочил, кто-то схватился за оружие, всё ещё не понимая, откуда исходит угроза. Вот только предупреждение Торина прозвучало слишком поздно. Под ногами у хоббитов земля дрогнула. Сначала это был лёгкий толчок, будто гора вздохнула, затем раздался треск, больше походивший на глубокий, рвущийся звук, словно сама порода разламывалась по старым, скрытым швам. В следующий миг пол под ними раскололся окончательно. Несколько огромных каменных плит, вместе с песком и мелкими камешками сорвалась вниз. Пещера наполнилась грохотом, пылью и криками. Падение началось внезапно и беспощадно. Гномы стали сваливаться в пустоту и Торин почувствовал, как его сносит вниз, скидывая с каменной плиты. Камни срывались, сталкиваясь друг с другом, а гул стоял такой, словно рушилась целая гора. Торин попытался ухватиться за выступ и его пальцы вцепились в шероховатый край, но тот почти сразу осыпался под тяжестью гнома. Мир перевернулся несколько раз — верх и низ смешались в вихре камня и песка. В ушах звенело, а грудь сдавило от резкого удара воздуха. Последнее, что он успел осознать — это крик гномов, а затем бездна приняла их всех.