Мисс Грейнджер?

Поместье Ноттов вызывало отвращение с первого вдоха. Теодор вышел из камина и тут же поморщился — запах ударил в нос, как пощёчина. Старая магия, металл, кровь, что въелась в стены десятилетиями. И что-то еще, что сложно было объяснить. Этот дом пах прошлым. Пах подчинением. Пах так, будто никогда и не собирался отпускать тех, кто однажды стал его частью. Он ненавидел это место. Ненавидел за то, что оно знало его с детства. Ненавидел за то, что помнило его страх лучше, чем он сам. Ненавидел, потому что это место было его домом. Стены давили, не физически, но достаточно, чтобы хотелось расправить плечи, будто кто-то невидимый пытался согнуть его пополам. Коридоры были слишком узкими, потолки слишком высокими, а тишина слишком живой. Она цеплялась за кожу, лезла под мантию, шептала: ты здесь чужой. — Прекрасно. — пробормотал Тео, не скрывая раздражения. — Я тоже скучал. Портреты смотрели. Смотрели всегда. Семейные лица были холодными, надменными, уверенными. Люди, которые делали «правильные» выборы и гордились ими даже после смерти. Теодору хотелось сжечь их всех. Или хотя бы отвернуться. Но он знал: даже если закрыть глаза, взгляды никуда не денутся. Он шёл по коридору и чувствовал, как с каждым шагом раздражение нарастает. Его бесило всё: скрип половиц, приглушённый свет, идеально ровные линии стен. Даже собственное отражение в тёмных стёклах — слишком похожее на отца Френсиса, чтобы это можно было игнорировать. Когда-нибудь я уничтожу этот дом. Если не физически, то хотя бы внутри себя. Френсис ждал в кабинете. Конечно, ждал. Кабинет был квинтэссенцией самого Френсиса: чистота до стерильности, порядок до мании, огонь в камине ровный, контролируемый, будто и пламя здесь знало своё место. Даже запах был другим — резким, горьким, с ноткой зелий и старого пергамента. Тео с трудом подавил желание скривиться. — Ты опоздал. — произнёс Френсис, не оборачиваясь. — Уже начинаем с упрёков? — лениво отозвался Теодор, закрывая за собой дверь. — А я-то надеялся на тёплый приём. Семейный. Френсис повернулся. Его взгляд скользнул по сыну так же, как всегда: быстро, холодно, оценивающе. — Ты должен был явиться сразу после отбоя. — Я был занят. — ответил Тео. — Представь себе, в Хогвартсе иногда учатся. Иногда — живут. Он видел, как магия отца дрогнула. Как воздух в комнате стал плотнее. Это раздражало его ещё сильнее — сам факт, что Френсис считал себя вправе давить, даже не прикасаясь. — Доклад. — сказал Френсис. Тео усмехнулся. Конечно. Всегда только это. Он прошёлся по кабинету, касаясь пальцами холодной спинки кресла. Даже мебель здесь была неприятной. Слишком жёсткой, слишком правильной. — Поттер жив. — начал он. — Упрямо, назло всем ожиданиям. Но куда интереснее другое. Теодор остановился. — Хагрид покинул Хогвартс. Переговоры с великанами. Неофициально. Френсис напрягся. — Ты уверен? — Абсолютно. Я уже передал информацию. Тёмный Лорд будет доволен. Имя далось легче, чем хотелось бы. От этого стало тошно. Вот за это я тебя и ненавижу. За то, что ты сделал это нормальным. — Ты хорошо выполняешь свою задачу. — произнёс Френсис. — Ты полезен. Полезен. Слово резануло. — Рад, что оправдываю ожидания. — ядовито отозвался Тео. — Особенно учитывая, что ты сам решил сделать из меня шпиона. Сам решил, что я буду следить за детьми. За Поттером. За теми, кто ещё верит, что у них есть выбор. Френсис подошёл ближе. — Ты служишь великой цели. В этот момент Теодор снова подумал, что убил бы его. Не сейчас — не глупо, не на эмоциях. Но если бы однажды появилась возможность… он бы не колебался. И именно тогда, совершенно не к месту, в голову пришла мысль о Грейнджер. Её голос. Её упрямый взгляд. Тёплые губы, слишком живые, слишком настоящие для мира, где всё решалось приказами и метками. Он вспомнил, как она целовала его. Не как оружие и не как сделку, а как выбор. Осознанный, смущённый, но искренний. От этого воспоминания стало почти больно. Вот что ты никогда не поймёшь: люди — не фигуры на доске. — Если бы ты хоть раз спросил, чего хочу я, — произнёс Тео вслух. — возможно, всё сложилось бы иначе. — Твои желания не имеют значения. — холодно ответил Френсис. — Ты — Нотт. Именно. — с отвращением подумал Тео. — Да. — сказал он тихо. — В этом и заключается вся трагедия. Френсис отвернулся. — Ты вернёшься в Хогвартс завтра. Будешь наблюдать. — Как всегда. — ответил Тео. — Смотреть. Молчать. Лгать. Он направился к двери. — Не забывай, на чьей ты стороне. — бросил Френсис ему вслед. Теодор остановился, стиснув зубы. — Я помню. — сказал он, не оборачиваясь. — Кто лишил меня выбора. В коридоре он наконец позволил себе выдохнуть. Этот дом был ошибкой, которая почему-то продолжала существовать. Хогвартс пахнет пылью и чернилами. А она — книгами и теплом. И этого было достаточно, чтобы он знал, куда действительно хочет вернуться. Коридоры тянулись бесконечно. Теодор шёл медленно, уже не скрывая раздражения. Его бесило всё: ковры, приглушающие шаги, будто дом не хотел даже слышать его, стены, покрытые потемневшими гобеленами с гербами и лозунгами, смысл которых давно выродился в пустой пафос и воздух. Густой, застоявшийся, словно здесь никогда не открывали окна. Он чувствовал себя грязным. Не физически — глубже. Будто сам факт возвращения сюда оставлял на нём след. И всё же ноги сами привели его туда. Он остановился резко, почти болезненно, словно наткнулся на что-то живое. Портрет висел в нише между двумя колоннами — не на почётном месте, но и не убранный в дальние коридоры. Компромисс. Как и всё, что касалось её. Мать. Её портрет был написан ещё до его рождения. Молодой, слишком молодой, с мягкой линией плеч и усталым, внимательным взглядом. Она сидела вполоборота, будто собиралась встать, словно её что-то отвлекло. Светлые волосы были собраны небрежно, несколько прядей выбились — Френсис терпеть этого не мог. Теодор помнил. Она улыбалась едва заметно. Так, как улыбалась только ему. Тео замер. В груди что-то болезненно сжалось. Не резко, а медленно, как старая рана, которую снова потревожили. — Привет. — тихо сказал он, почти беззвучно. Портрет моргнул. Медленно, словно просыпаясь. — Тео… — голос был таким, каким он его помнил. Мягким. Живым. — Ты вернулся. Он ненавидел это. Ненавидел, что портрет говорит. Ненавидел, что он отвечает. Потому что это была не она. И в то же время — всё, что от неё осталось. — Ненадолго. — отозвался он, делая шаг ближе. — Как всегда. Она смотрела на него внимательно, с той самой тревогой, которая никогда не покидала её взгляда. Даже здесь. Даже спустя годы. — Ты похудел. — сказала она. — И снова не спишь. Теодор хмыкнул. — У тебя талант к наблюдениям. Ты бы понравилась Макгонагалл. Улыбка на портрете стала чуть печальнее. Он стиснул зубы. Его раздражало, что портрет висит здесь. В этом доме. Среди этих стен. Среди людей, которые сломали её. Медленно, методично, без единого заклинания. Её не убила болезнь. Не по-настоящему. Теодор давно перестал верить в такие совпадения. Слишком резкое угасание. Слишком много молчания. Слишком быстрое «она устала», «ей нужно отдохнуть», «она слаба». Ты просто сломал её. Так же, как пытаешься сломать меня. — Тебе не место здесь. — сказал он портрету глухо. — Ты это знаешь. Она опустила взгляд — жест, который портрет повторял особенно часто. Френсис ненавидел эту привычку. Тео — обожал. — Это мой дом. — ответила она тихо. — Нет. — резко возразил он. — Это его дом. Ты здесь — пленница. Он хотел сорвать портрет со стены. Унести. Спрятать. Повесить, где угодно — в Хогвартсе, в каком-нибудь забытом коридоре, даже в проклятом чулане, лишь бы подальше отсюда. Но он знал, Френсис не позволил бы. Даже после смерти ты принадлежишь ему. — Я скучал. — вырвалось у него неожиданно. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и опасное. Он не привык говорить это вслух. — Я знаю. — ответила она. И вот это было хуже всего. Потому что портрет не должен был знать. Потому что настоящая она знала бы и это разбивало его сильнее любой ярости. Он стоял молча, чувствуя, как раздражение от дома сменяется чем-то другим. Тупой, вязкой болью. Он ненавидел Френсиса за всё. За метку. За Поттера. За ложь. Но больше всего — за неё. За то, что она перестала смеяться. За то, что стала тише. За то, что однажды просто не встала с постели. — Я выберусь отсюда. — сказал он вдруг, почти шёпотом. — Я не знаю как. Но выберусь. Портрет смотрел на него долго. — Я всегда в это верила, Тео. Он отвернулся резко, прежде чем что-то внутри него окончательно треснуло. Потому что вера — это роскошь. А в доме Ноттов роскоши не прощали.

***

Комната приняла его безмолвно. Теодор закрыл дверь и остался стоять, не двигаясь, будто если задержаться на пороге, можно отсрочить всё остальное. Здесь было холоднее, чем в коридорах, хотя камин давно был растоплен. Тепло в этом доме никогда не доходило до костей — только до поверхности, только для вида. Теодор не зажёг свет. Он знал каждый угол наизусть. Трещину в потолке, похожую на молнию, тяжёлые шторы, которые никогда полностью не закрывались, кровать с высоким изголовьем, будто предназначенную не для сна, а для возлежания покойника. Он снял мантию и бросил её на кресло. Ткань легла неровно, словно сопротивляясь. Его раздражало даже это. Кровать выглядела нетронутой — без складок, без намёка на жизнь. Слишком аккуратная, как и всё здесь. Как будто ею не пользовались, а хранили для отчёта. Теодор сел на край, провёл рукой по покрывалу и тут же отдёрнул пальцы: ткань была неприятно прохладной. Он лёг, не раздеваясь, уставившись в потолок. Трещина над головой казалась глубже, чем он помнил — будто расползлась за годы, пока его здесь не было. Или он просто стал лучше замечать такие вещи. Дом шумел. Где-то скрипело дерево, где-то тихо звенела магия, будто поместье переговаривалось само с собой. Здесь никогда не было по-настоящему тихо. Даже ночью. Засыпай. Просто переживи эту ночь. Сон пришёл резко — тяжёлый, вязкий, как зелье с побочными эффектами. Ему снилась мать. Не портрет — живая. Такая, какой он помнил её в детстве: сидящая у окна, с книгой на коленях, в простом платье, без украшений. Она улыбалась. Открыто, тепло, и от этого внутри что-то болезненно переворачивалось. — Ты снова здесь. — говорила она. — Я ненадолго. — отвечал он, и голос во сне звучал так же глухо, как наяву. Потом сцена менялась. Коридоры Хогвартса. Поттер — спиной. Метка на руке — жгучая, пульсирующая, словно живая. Френсис стоял позади. Всегда позади. — Смотри. — говорил он. — Запоминай. Докладывай. И каждый раз, когда Теодор оборачивался, вместо отца видел себя — старше, холоднее, с тем же пустым взглядом. Он проснулся резко, с сдавленным вдохом. Злость накрыла мгновенно. Не вспышкой, а плотной волной. Он сел, стиснув зубы, и уставился в темноту. Хотелось крушить. Хотелось кричать. Хотелось выжечь этот дом до фундамента. — Нет. — прошептал он, почти зло. — Этого не будет. Он не станет Френсисом. Не станет его продолжением. Не станет ещё одним портретом на стене. Эта мысль была неожиданно чёткой. Утро в поместье было таким же, как ночь — безразличным. Теодор не завтракал. Не прощался. Он просто прошёл через холл, не глядя на портреты, не замедляя шаг. Дом, словно почувствовав это, сжал пространство, потолки будто стали ниже, воздух тяжелее. Отлично. Дави. Это всё, на что ты способен. У камина он остановился лишь на секунду. Не из сомнений, а чтобы зафиксировать момент. — Я ухожу. — сказал он вслух. — И вернусь только тогда, когда это будет действительно необходимо. Дом промолчал. Френсис не вышел. Это было почти разочаровывающе. Огонь вспыхнул, и зелёное пламя сомкнулось вокруг него. Хогвартс встретил запахом камня, пыли и чернил. Теодор поймал себя на том, что впервые за сутки смог нормально вдохнуть. Здесь стены не давили. Здесь воздух был живым. Даже тревога другая, не удушающая. Он шёл по коридорам, ещё не сняв дорожную мантию, когда в голове совершенно некстати всплыла мысль: Гермиона. Её имя пришло легко. Без боли. Как что-то настоящее. Он вспомнил, как она смотрела на него — настороженно, внимательно, будто видела больше, чем он позволял. Вспомнил её руки — тёплые, уверенные. Поцелуй — неловкий, искренний, лишённый расчёта. И это грело сильнее любого огня. Он представил, как она сидит в библиотеке — сосредоточенная, нахмуренная, закусывающая губу. Живая. Настоящая. Не чья-то пешка. Вот кем я не стану. Я не буду тем, кто отнимает выбор. Мысль о том, что он увидит её, пусть мельком, пусть случайно, неожиданно успокаивала. Как якорь, брошенный в бурю. Он остановился у окна, глядя на двор, и позволил себе короткую, почти незаметную усмешку. — Чёрт возьми, Грейнджер. — пробормотал он. — Ты даже не представляешь, насколько вовремя появилась. И впервые за долгое время это была не шутка.

***

Сорвавшаяся встреча с Теодором заметно подкосила настроение. Гермиона не могла на него злиться, уверенная, что у его отсутствия была серьезная причина. И все же переживания о том, что у него могло что-то случиться, не отпускали. Он не торопился рассказывать о себе, и, если подумать, о нем она знала действительно мало. Молодой учитель, учился на Слизерине, одногодка Билла. Предпочитает сигареты с мятным фильтром. Чуткий, чувственный, веселый, но моментами серьезный, что выдает его возраст и наличие жизненного опыта. Теодор не появился на завтраке. Гермиона все поглядывала на преподавательский стол, пусть он и говорил, что пропускает первую дневную трапезу. Почему-то она все равно ждала, надеялась, что он появится и погасит ее вспыхнувшее переживание. Она искренне надеялась, что у него все хорошо, и дела не задержат его надолго. В расписании защиты от темных искусств сегодня не было, поэтому Гермиона не могла знать, вернулся Тео или все ещё нет. Зато было занятие с Биллом — уход за магическими существами. Грейнджер ежилась от холода, поглубже засовывая руки в карманы мантии и изо всех сил стараясь не стучать зубами. Зимний Хогвартс был прекрасен, но на открытой площадке для занятий мороз пробирал до костей. Но Билл заранее предупредил не использовать согревающие чары. Это могло повлиять на существ, которых они сегодня собирались изучать. Все собрались вокруг Билла. Он стоял, слегка притоптывая, чтобы согреться, и дышал на ладони. Шрамы на лице чуть порозовели от холода, но Билл, как всегда, выглядел невозмутимым. — Сегодня мы познакомимся с арктическими фениксами. Кто-нибудь знает, чем они отличаются от обычных? — его голос звучал бодро, несмотря на мороз. Гермиона подняла руку, и, дождавшись одобрительного кивка Билла, заговорила: — Арктические фениксы обитают в самых холодных регионах мира. Их перья не алые, а серебристо-белые, почти прозрачные на свету. Они не сгорают в пламени при перерождении, а превращаются в ледяную статую, которая постепенно тает и высвобождает птенца. И их слезы не обладают целительной, силой, но могут мгновенно заморозить жидкость. И они, очевидно, не большие любители тепла. — Отлично, десять баллов Гриффиндору. — кивнул Билл. — И ещё один важный момент: они реагируют на эмоции. Чем спокойнее и уравновешеннее человек, тем охотнее феникс идет на контакт. Паника и страх могут спровоцировать защитную заморозку — это не смертельно, но неприятно. Он взмахнул палочкой, и из-за заснеженных елей выплыли три арктических феникса. Они скользили над землей, не касаясь снега. Перья переливались, а глаза светились мягким голубым светом. Студенты затаили дыхание. Даже Рон, который обычно ворчал на морозе, замер, завороженно глядя на существ. Билл раздал студентам кожаные перчатки с магической прокладкой — чтобы не обморозить руки — и объяснил, как правильно предлагать фениксу ладонь. — Не делайте резких движений. — напомнил он, проходя между студентами. — Представьте, что вы сами — часть этого зимнего мира. Спокойствие, гармония… Гермиона осторожно протянула руку к фениксу. Он замер, склонил голову, изучая её своими бездонными глазами. На мгновение показалось, что время остановилось, и остались лишь мерцание перьев и этот немой диалог. Птица медленно опустилась на руку Грейнджер, и она почувствовала не холод, а странное, успокаивающее покалывание. — Видите? — сказал Билл, подойдя к ней ближе. — Ты нашла с ним общий язык. Гермиона кивнула, боясь пошевелиться, но в голове уже крутились другие мысли. Взгляд невольно скользнул по Биллу. В этот момент он казался таким же неземным, как и фениксы: спокойный, уверенный, будто часть этой зимней сказки. Она поймала себя на мысли о Тео. Билл — такой сдержанный, серьезный, и Теодор — осторожный, держащийся особняком, несмотря на внешнюю открытость. Их дружба казалась такой гармоничной. Билл, словно почувствовав её взгляд, обернулся. Его глаза на мгновение задержались на её лице. Слишком внимательные для случайного взгляда. Он ничего не сказал, но в этом молчании было понимание. И, возможно, знание большего, чем ей хотелось бы. — Осторожно. — все же тихо произнёс он, кивнув на феникса. — Они чувствуют, когда мысли уходят слишком далеко. Гермиона едва заметно вздрогнула и вновь сосредоточилась на птице. Та всё ещё сидела на её руке, лёгкая, почти невесомая, как если бы была соткана из инея и дыхания зимы. Её прозрачные перья дрогнули, и по коже Гермионы пробежала тонкая волна холода — не болезненного, а отрезвляющего. — Иногда, — добавил Билл тише, чтобы никто, кроме неё, не услышал, — они отражают не спокойствие… а то, что человек пытается скрыть даже от себя. — Что Вы имеете в виду? — занятие обязывало ее обращаться к нему как к преподавателю, а не как к брату своих друзей. Билл чуть улыбнулся, как будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. Пожалуй, работать с проклятыми артефактами было куда проще, чем с кучей старшекурсников. Хотя казалось бы, разница не такая большая. Уизли просто привык, что в одном помещении мог находиться только один человек, его собственное отражение и какой-либо предмет со скверной. И чем дольше он работал, тем больше привыкал. Так он на мгновение отвлекся от разговора с Гермионой, чтобы сказать парочку неодобрительных слов по поводу поведения Симуса. С тех пор, как пошли все эти статьи о том, что Гарри — сумасшедший, тот, как заявлял Рон, был сам не свой. Вечно отвлекался от занятий и переговаривался с Дином. — То, что ты волнуешься, — ответил он просто, наконец вернув к Гермионе свой взгляд. — это нормально. Феникс на её руке тихо издал звук . Это было похоже на мягкий стеклянный звон, похожий на треск тонкого льда. Его голова склонилась набок, будто он тоже наблюдал за ней. — Он вернётся. — сказал Билл так же спокойно. Сердце на мгновение сбилось. Гермиона резко посмотрела на него. — Я ничего не… — Ты не обязана объяснять. — мягко перебил он. — Я знаю Теодора давно. Он не исчезает без причины. Знаю. Рон постоянно рассказывал, как ты не можешь усидеть на месте. А он, полагаю, испортил весь твой график. Феникс расправил крылья. С его перьев сорвалась тонкая пыль инея, осев на рукаве её мантии. Гермиона осторожно выдохнула, и птица, словно удовлетворившись, мягко оттолкнулась от её руки и скользнула обратно в морозный воздух. Пустота, оставшаяся после его прикосновения, ощущалась неожиданно остро. Гермиона медленно опустила руку, всё ещё чувствуя фантомное покалывание. — Он доверяет тебе. — произнёс Билл спустя мгновение. Она замерла. — Феникс. — уточнил он, но в его голосе было что-то, что заставило её усомниться, что он говорил только о птице. Гермиона ничего не ответила. Ветер усилился, подхватывая снежную пыль и заставляя студентов плотнее кутаться в мантии. Где-то вдалеке один из фениксов взмыл выше, растворяясь в бледном зимнем небе. И по какой-то необъяснимой причине Гермиона была уверена: что-то изменилось.