Стоит ли быть послушным?

Хёнджин замер, тяжело дыша, всем телом прижимая Феликса к матрасу, чувствуя, как они оба пульсируют в унисон. Затем, с мягким, мокрым звуком, он медленно вытащил свой член. Он встал на ноги, глядя на Феликса, который лежал, обмякший и дрожащий, в луже собственной мочи и спермы, его растянутое отверстие зияло, но визуально было пустым, несмотря на то что виброяйцо всё ещё оставалось внутри, глубоко. — Не двигайся, — отрывисто приказал Хёнджин, его голос был хриплым, но уже обрёл привычную властность. Он взял с тумбочки пульт от виброяйца и снова включил его. На этот раз не на полную мощность, а на лёгкую, назойливую вибрацию, едва уловимую, но напоминающую о себе. Феликс вздрогнул, слабо застонал. Он был опустошён, разбит, его тело перестало слушаться, но этот внутренний, глубокий гул заставлял его чувствовать себя всё ещё занятым, всё ещё используемым. — А теперь, — Хёнджин произнёс это медленно, расставляя акценты, — ты сам его достанешь. Сам вытолкнешь из себя эту игрушку. Я хочу посмотреть. Феликс широко раскрыл глаза, полные слезами. Это было новым, неожиданным уровнем унижения. Его заставляли не просто терпеть, а активно участвовать в своём же позоре. — Я… я не смогу… — прошептал он, его голос был сорванным, слабым. — Сможешь, — возразил Хёнджин тоном, не допускающим возражений. Он сел на край кровати напротив, в позу наблюдателя, сложив руки на груди. — Положение то же. На четвереньки. И выдавливай. Мышцами. Я жду. Дрожа всем телом, Феликс с невероятным усилием снова поднялся на локти и колени. Поза теперь казалась ему в тысячу раз более унизительной, потому что она была добровольной и целенаправленной. Он чувствовал жжение на коже от ремня, липкость и холод мочи на бёдрах, и этот постоянный, надоедливый гул глубоко внутри. Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться. Стыд пылал на его щеках, капал со лба вместе с потом. Он напряг мышцы живота, затем ягодиц, пытаясь создать внутреннее давление. Ничего не происходило. Только слабая дрожь пробежала по его спине. — Сосредоточься, — прозвучал спокойный, но требовательный голос Хёнджина. — Не просто тужься. Почувствуй его внутри. Сожмись изнутри и вытолкни. Ты же мой сильный мальчик. Ты справишься. Эти слова — «мой сильный мальчик» — прозвучали странно, сочетая в себе похвалу и приказ. Они не уменьшили стыд, но добавили в эту унизительную ситуацию странную искру гордости. Феликс скривился, снова попытался. На его лице отразилось крайнее напряжение, смешанное с мукой. Он чувствовал себя животным, подопытным существом, вынужденным демонстрировать самые интимные, неконтролируемые процессы своего тела на глазах у того, чьё мнение для него значило всё. Раздался тихий, мокрый звук. Не яйцо, а лишь ещё одна струйка смеси жидкостей вытекла из него, капнув на простыню. Феликс издал звук, похожий на рыдание. Он провалился. Он был слишком опустошён, его мышцы отказывались слушаться. — Ты почти справился, — произнёс Хёнджин, его голос звучал ободряюще, но в то же время в нём слышалось ожидание. — Давай помогу. Он встал, подошёл сзади и приставил два пальца к растянутому краю отверстия, не вводя их внутрь, а лишь слегка надавив, расширив его. — Теперь. В момент, когда ты напрягаешься, я немного расширю проход. Но вытолкнуть ты должен сам. Почувствуй его. И выгони из себя. Это «выгони из себя» прозвучало как последняя капля. Феликс кивнул, уткнувшись лицом в простыню. Он собрал последние силы, сконцентрировался на ощущении инородного предмета внутри, на этом глупом, унизительном вибраторе, и с тихим, сдавленным стоном напрягся изо всех сил. Хёнджин в нужный момент помог пальцами. И вот, медленно, мучительно, на глазах у обоих, из растянутого, покрасневшего отверстия начал появляться гладкий, мокрый, силиконовый овал. Процесс был невероятно интимным и постыдным. Феликс прикрыл глаза, чувствуя, как его собственное тело, предательски, выдавливает наружу свидетельство своей испорченности. Яйцо вышло полностью с мягким, влажным плюхом и упало на залитую простыню. Феликс немедленно обмяк, беззвучно рыдая, его плечи тряслись. Он сделал это. Он выполнил самое унизительное приказание. И теперь ему хотелось провалиться сквозь землю. Хёнджин поднял виброяйцо, вытер его о простыню и отложил в сторону. Затем, не говоря ни слова, он опустился на колени позади Феликса. Он не стал сразу целовать его или утешать. Он приник губами к тому самому растянутому, источающему смесь жидкостей отверстию и начал вылизывать его, медленно, тщательно, вычищая языком каждую складку, каждый остаток. Действие говорило само за себя, не требуя пояснений. Когда он поднялся, его губы блестели. Он повернул Феликса к себе, заглянул в его залитые слезами, полные стыда глаза. Он не произнёс ничего. Просто поцеловал его в губы — глубоко, влажно, делясь вкусом, смывая границы между "твоим" и "моим", оставляя только "наше". И только после этого, когда унижение достигло своей кульминации, он проявил нежность. Он бережно, почти на руках, отнёс Феликса в душ, отмыл его, смыв все следы их игры, укутал в полотенце и уложил в чистую постель.