Око безумца

Дверь закрылась за Поттером с тихим, но окончательным щелчком. Я стоял, упираясь ладонями в холодную поверхность стола, чувствуя, как дрожь, которую я так тщательно подавлял все это время, наконец вырывается на свободу. Она прокатилась волной от кончиков пальцев, сведенных судорогой, до самых пяток, заставляя мои колени предательски подкашиваться. Воздух, еще секунду назад наполненный звуками нашего тяжелого дыхания и грубого соития, теперь казался мертвым и спертым. И все же в нем витал его запах — пот, соль, что-то неуловимо молодое и дерзкое, смешавшееся с запахом моего собственного семени и зелий. Этот микс был отвратителен. Он сводил меня с ума. Я сделал резкий, размашистый жест рукой, и магия, горячая и небрежная, рванула из кончика моей палочки, сметая несколько пустых склянок. Они разбились о каменный пол, рассыпавшись миллионом звенящих осколков. Это ничего не изменило. Звон стекла не заглушил эхо его стонов в моих ушах. Хаос вокруг не мог сравниться с хаосом внутри. Слабость. Чудовищная, непростительная слабость. Слова крутились в голове, острые и беспощадные, как бритвы. Я позволил этому случиться. Более того, я спровоцировал это. Я сломался под давлением его наглого, голодного взгляда, под тяжестью собственного, долгого и безнадежного желания. Я, Северус Снейп, переживший ментальные атаки Дамблдора, взрывы ярости Темного Лорда, мастер окклюменции, пал жертвой похотливых вздохов мальчишки, которому некуда было деть свою послевоенную истерику. Я подошел к раковине, судорожно открыл кран, подставляя руки под ледяные струи воды, словно пытаясь смыть с кожи ощущение его горячей, податливой плоти. Но вода была бессильна. Я все еще чувствовал, как его тело сжимается вокруг меня, как его спина горит под моей ладонью, как его дыхание, прерывистое и влажное, обжигало мою шею. Я сжал веки, но под ними тут же всплыло лицо Поттера — затуманенный взгляд, приоткрытые, покусанные губы, выражение полной, животной страсти. То самое выражение, которое я одновременно жаждал и презирал. Кайф после оргазма сменился невыносимой пустотой, которую тут же начала заполнять знакомая, едкая ярость. Ярость на него. На себя. На эту ситуацию. Он пришел ко мне забыться. И я, дурак, предоставил ему эту возможность. Я стал для него еще одним случайным партнером в череде бессмысленных связей. Только хуже. Потому что между нами была история, полная ненависти, боли и крови. Потому что я должен был быть выше этого. Потому что я… я… Я с силой ударил кулаком по каменной стене рядом с раковиной. Боль, острая и чистая, пронзила костяшки, на миг отвлекая от более глубокой, душевной агонии. Хорошо. Боль я понимал. Боль была старым, надежным товарищем. В ней была правда. Мой взгляд упал на тот самый стол, где я нагнул пацана. Туда, где его пальцы впились в дерево. Я подошел и медленно провел рукой по поверхности, как будто мог почувствовать отпечатки его кожи, тепло его отчаяния. Потом я резко отдернул руку, словно обжегся. Мне следовало заняться делом. Убрать. Уничтожить все следы. Но ноги, казалось, вросли в пол. Я смотрел на дверь, через которую он вышел. На дрожащих ногах. Мой мозг, предательский и точный, сразу нарисовал картину: он, шатаясь, идет по холодным коридорам, поправляя мантию, пытаясь стереть с лица выражение человека, только что пережившего землетрясение. Он вернется к ним. К этим болванам-гриффиндорцам. Сядет среди них, будет улыбаться, кивать, а под одеждой на его бедрах будут синеть отпечатки моих пальцев, а на заднице — гореть следы моей ладони. И они ничего не увидят. Никто не увидит. Мысль о том, что он там, среди смеха и тепла, в то время как я заперся здесь, в своей скорлупе из воспоминаний, разожгла во мне новую волну гнева. Но вместе с ней пришло и что-то другое. Что-то темное, влажное и отвратительно похожее на ревность. Не к кому-то конкретно. А к той легкости, с которой он мог переключаться. Войти в мою тьму, получить свою порцию боли и уйти обратно к свету. Я же оставался здесь. Всегда здесь. Я заставил себя двинуться. Подошел к полке, взял флакон с крепким, ментально-очищающим эликсиром собственного приготовления. Сделал большой глоток. Острая, травяная горечь обожгла горло, принеся с собой холодную, кристальную ясность. Это был не алкоголь, не средство забыться. Это был антидот против эмоционального хаоса. Постепенно дрожь в руках утихла. Дыхание выровнялось. Маска, сколоченная из льда и стали, медленно, с болью, но вернулась на свое место. Я убрал разбитое стекло одним взмахом палочки, привел в порядок стол. Каждое движение было механическим, точным. Я восстанавливал контроль. Над окружающим пространством. Над собой. Сейчас нужно было думать. Анализировать ущерб. Он получил то, что хотел. Но что получил я? Минутную разрядку, за которую придется платить вечными сомнениями и риском. Он теперь знал. Знает, что его тяга не была односторонней. Знает, где моя брешь в броне. И человек, который прошел через войну, который манипулировал людьми на уровне инстинктов, такой человек умеет использовать слабости. Даже если делает это неосознанно, просто в силу своего природного напора. Мне следовало пресечь это. Немедленно и окончательно. Сделать так, чтобы он даже мысли не допускал о повторении. Но как? Пригрозить? Уже поздно. Доложить директору? Смехотворно. Уволиться и сбежать? Немыслимо. Остается одно. Усилить оборону. Стать еще более холодным, еще более ядовитым, еще более невыносимым. Заставить его возненавидеть эти несколько минут слабости, которые мы разделили. Превратить это в стыд, в отвращение. На следующем занятии я разорву Поттера в клочья. За малейшую оплошность. За неправильно нарезанный корень. Я буду смотреть на него не как на любовника (никогда, никогда не признаю даже про себя это слово), а как на самую ничтожную, раздражающую песчинку в моей жизни. Мысль о завтрашнем занятии, о необходимости встретить его взгляд через класс, полный учеников, заставила мой желудок сжаться в тугой, холодный узел. Я увижу все: и следы усталости под его глазами, и, возможно, едва уловимую победу в их глубине. И мне придется это вынести. Внезапно я вспомнил о Луциусе. О том, что солгал насчет его визита. С Луциусом все было просто. Это была игра в знакомые шахматы, где все ходы предсказаны, а ставки — лишь власть и взаимные услуги. Никаких зеленых глаз, смотрящих сквозь тебя. Никакой невыносимой, обезоруживающей искренности желания. После Поттера мысль о холодных, умелых руках Малфоя казалась пресной и бессмысленной. Я сел в свое кресло за столом, откинулся на спинку и уставился в потолок. В тишине кабинета, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих свечей, меня наконец настигло осознание всей глубины провала. Это не было простой физической утехой. Я позволил ему вломиться не только в мое тело, но и в те темные, заброшенные уголки души, куда я сам боялся заглядывать. И выгнать его оттуда теперь будет невозможно. Сжав палочку так, что дерево затрещало, я подумал о письме. Кратком, безжалостном. Набор инструкций для него. Чтобы мальчишка понял раз и навсегда, что это было ошибкой, которая никогда, ни при каких обстоятельствах, не повторится. Что если Поттер посмеет намекнуть на это словом или взглядом, последствия будут для него плачевны. Но прежде чем взять пергамент, я еще раз посмотрел на дверь. И на миг, всего на один презренный миг, позволил себе представить, что было бы, если бы он… остался.