Око безумца

Вечер в моих покоях был посвящен подготовке особенно коварной лекции о ядах, воздействующих на память. Я намеренно выбрал тему, полную иронии — как заглушить, стереть, отравить воспоминания. Каждый ингредиент, каждый этап варки был для меня личным вызовом. Слюна птицы, пыльца сонной розы, корень мандрагоры, обработанный особым образом, чтобы вызывать не сон, а амнезию. Я погрузился в процесс с почти маниакальным тщанием, пытаясь выжечь из собственного сознания навязчивые образы: его лицо вчера вечером, его спину сегодня утром, царапины на столе. Но работа не приносила успокоения. Руки двигались механически, а мысли, словно назойливые мухи, кружили вокруг одного и того же. Он сейчас там, на этой глупой «вечернике». Среди моих змеек. Что он там ищет? Утешения? Забытья? Или, что более вероятно, нового способа позлить меня, бросить вызов? Я презрительно фыркнул, добавляя в тигель каплю эссенции скорпионьего жала. Пусть развлекается. Он всего лишь мальчишка, ищущий острых ощущений среди тех, кого когда-то презирал. Возможно, он попытается приставать к Драко. Или к кому-то еще. Меня это не должно касаться. Совершенно. И все же, когда по давней традиции и в силу своего положения я вынужден был появиться на этом сборище — формально, на пятнадцать минут, не более — я сделал это с лицом, вырезанным изо льда, и со свинцовой тяжестью в груди. Я стоял в стороне, в тени арочного проема, наблюдая, как темно-зеленые и бордовые мантии мелькают в полумраке, освещенном лишь призрачным светом водяных факелов и холодным блеском украшений. Музыка была томной, навязчивой, проникающей под кожу. И я увидел его. Он был здесь. И не один. Он стоял у массивного камина, в котором пылали яркие огни, и разговаривал с Блейзом Забини. Блейз, этот высокомерный, холодно-красивый павлин, склонился к нему, что-то нашептывая с улыбкой, в которой не было ничего, кроме расчетливого интереса. А Поттер… Поттер слушал. Он был бледен, глаза горели лихорадочным блеском, но он улыбался. Натянутой, неестественной улыбкой, которая не дотягивалась до глаз. Он держал в руке бокал с темным элем, но почти не прикасался к нему. Его поза была напряженной, я видел, как он почти неприметно переносил вес с ноги на ногу, пытаясь найти нужное положение. Что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный узел. Ревность? Нет. Это было нечто более темное и сложное. Я видел, как Забини положил руку ему на предплечье, скользнув пальцами по ткани рукава. Поттер не отстранился. Наоборот, его плечи слегка опустились. Он кивнул в ответ на что-то сказанное, и его взгляд на мгновение метнулся по залу, будто ища кого-то. Или проверяя, видит ли кто. Наше взгляды встретились. Всего на долю секунды. В его глазах мелькнуло что-то — Отчаяние? — и тут же погасло, спрятавшись за маской равнодушия. Он отвернулся к Забини и позволил тому повести себя в сторону от основного скопления людей, в один из полутемных боковых коридоров, ведущих в жилые помещения. Кровь ударила мне в виски. Громкий, яростный пульс заглушил на мгновение музыку и гул голосов. Мои пальцы вцепились в складки мантии так, что костяшки побелели. Они уходили. Я развернулся и вышел из зала быстрыми, неслышными шагами. Мне не было дела до удивленных взглядов нескольких старшекурсников. Я шел по пустынным, холодным коридорам обратно в свои покои, но каждый шаг отдавался оглушительным грохотом в моей голове. Я представлял себе это с мучительной, унизительной четкостью. Забини, с его опытными, безразличными руками. Поттер, зажмурившись, пытающийся заглушить одну боль другой, более простой, физической. Он будет молчать. Или стонать не теми словами. И Забини будет улыбаться своей холодной, самодовольной улыбкой, прекрасно понимая, что имеет дело не с Поттером-победителем, а с Поттером-беглецом. Вернувшись в кабинет, я захлопнул дверь с такой силой, что со стены упал и разбился старый портрет какого-то зельевара. Я не обратил на это внимания. Я подошел к стеллажу, налил себе бокал крепкого, обжигающего огненного виски и осушил его залпом. Жидкий огонь прожег горло, но не смог растопить лед в груди. *Ну что ж, отлично*, — думал я, шагая по комнате. *Ты добился своего, Поттер. Ты показал мне, насколько я легко заменим. Насколько твоя «одержимость» — всего лишь очередной каприз избалованного героя, которому нужно, чтобы его развлекали. Сначала старый, уродливый профессор, потом — красивый, молодой змей. Логичный прогресс. Я должен быть рад. Должен чувствовать облегчение.* Но облегчения не было. Была лишь ярость. Глубокая, всепоглощающая, бессильная ярость. Ярость на него, за его слабость и доступность. На Забини, за его наглость. И больше всего — на себя. За то, что позволил этому мальчишке влезть под кожу. За то, что сейчас, в этот самый момент, я представлял их вместе, и это видение причиняло почти физическую боль. Я схватил первую попавшуюся книгу с полки и швырнул ее в противоположную стену. Пергаментные листы разлетелись веером. Это не помогло. Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша, чувствуя, как безумие накатывает волнами. Мне нужно было действовать. Нужно было что-то сломать. Или кого-то. И тогда я подошел к письменному столу, достал лист самого дорогого, плотного пергамента и перо с острым, как бритва, наконечником. Я не стал писать много. Всего несколько строк. Но каждая буква впивалась в бумагу с такой силой, что чернила местами проступали насквозь. **«Поттер.** **Ваше сегодняшнее выступление на моем занятии было жалким. Ваше нынешнее поведение — отвратительным. Если вы настолько отчаянно нуждаетесь во внимании, что готовы прыгать по постелям кого попало, я могу предоставить вам более… соответствующее вашему истинному уровню занятие.** **Явка добровольна. Жду в полночь в Старом кабинете зельеварения. Не опаздывайте. И приходите в том, что не жалко испачкать или порвать.** **С. Снейп.»** Я свернул пергамент, не дав чернилам высохнуть, так что они слегка расплылись, придав письму неопрятный, поспешный вид. Затем я вызвал своего личного хозяйственного эльфа — одного из старых, безмолвных и преданных. «Отнеси это Гарри Поттеру. Немедленно. И никому ни слова. Передай из рук в руки», — отрезал я. Эльф, не поднимая глаз, исчез с хлопком. Теперь я сидел в темноте, без свечей, и ждал. Полночь. Старый кабинет зельеварения в подвале, рядом с кухнями. Помещение, давно не использовавшееся для занятий, сырое, темное, пахнущее плесенью и древней пылью. Идеальное место для того, что я задумал. Там не будет свидетелей. Не будет посторонних запахов. Только он, я и наша общая, гниющая нарывом страсть. Я не сомневался, что он придет. Его демоны, его потребность в наказании, его тяга ко мне — все это сильнее его гордости. Сильнее его попыток убежать. Он придет. Возможно, еще пахнущий Забини. Возможно, все еще чувствуя боль от вчерашнего и утреннего унижения. А я… я буду ждать. Я подготовлю все необходимое. Не наручники и плети — нет, ничего такого грубого и очевидного. Просто несколько флаконов с маслами. Немного особых, стимулирующих порошков, безопасных, но дающих эффект. И мои руки. И мое холодное, безжалостное слово. Если он хочет забыться в чужих объятиях, я напомню ему, чьи объятия могут стать для него и раем, и адом. Я не буду нежен. Не буду сдерживаться. Я выбью из него все мысли о Забини, о вечеринке, о чем бы то ни было, кроме моего прикосновения, моего голоса, моей воли. Я опущу его так низко, как только он захочет, а потом заставлю ползти обратно, вымаливая прощение, которого он не получит. Это была опасная игра. Я это понимал. Каждая такая встреча привязывала нас друг к другу сильнее, запутывала паутину еще невыносимее. Но я был не в силах остановиться. Я взглянул на часы. До полуночи оставалось меньше часа.