Око безумца

Полночь. Старый кабинет зельеварения. Воздух здесь был не просто холодным, а мертвым. Я не зажег светильники. Лишь одинокий шар тусклого, зеленоватого заклинания висел под потолком, отбрасывая тени на покрытые инеем стены и пустые стеллажи. Я стоял в центре комнаты, спиной к входу, не оборачиваясь, когда тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась и так же медленно захлопнулась. Тишину нарушило лишь его дыхание – чуть сбивчивое, неглубокое. Я не сразу обернулся, давая ему время осмотреться в полумраке, прочувствовать гнетущую атмосферу этого места. Пусть проникнется. Пусть поймет, куда он пришел. – Вы, как всегда, пунктуальны, Поттер, – наконец произнес я, мой голос, низкий и ровный, разнесся по каменным стенам, усиливаясь зловещим эхом. – Поразительно, учитывая, сколько… отвлекающих факторов было у вас сегодня вечером. Я медленно повернулся. И увидел его. Он стоял у двери, застывший, как олененок в свете аппарирующего заклинания. На нем была простая темная рубашка и брюки – «то, что не жалко испачкать или порвать», как я и велел. Но он не выглядел покорным. Нет. Его поза была напряженной, вызов читался в каждом мускуле, в сжатых кулаках, в гордом изгибе шеи. Он смотрел на меня взглядом, в котором смешались ярость, боль и та самая неистребимая, проклятая надежда, которая сводила меня с ума. И на его шее, чуть выше воротника рубашки, отчетливо виднелось свежее, багровое пятно – след от поцелуя или укуса. Забини. Внутри все перевернулось. Холодная ярость, которую я копил весь вечер, вспыхнула ослепительно белым пламенем, готовым испепелить все на своем пути. Но внешне я остался абсолютно спокоен. Я сделал шаг навстречу, и мое черное одеяние слилось с тенями, так что двигался, казалось, лишь бледный овал лица и длинные, бледные руки. – Подойдите ближе, – скомандовал я мягко, но так, чтобы не оставалось сомнений в том, что это приказ. Он колебался лишь мгновение, затем, стиснув зубы, сделал несколько шагов вперед, остановившись в шаге от меня. Я мог чувствовать исходящее от него тепло, запах – мыла, пота, чужого парфюма и чего-то горького, отчаянного. Моя рука молниеносно взметнулась, и пальцы вцепились в его подбородок, грубо заставляя его поднять голову выше. Он попытался вырваться, но моя хватка была железной. – Не двигаться, – прошипел я, и мой голос потерял всю ровность, став низким, хриплым, опасным. – Я сказал – подойти, а не принять позу драгдилера, ожидающего оценки товара. Вы что, забыли, с кем разговариваете? Или провели слишком много времени в компании тех, кто позволяет вам верховодить? Мои пальцы скользнули с подбородка на шею, к тому самому пятну. Я провел подушечкой большого пальца по отметине, чувствуя, как его кожа горит под моим прикосновением, как он вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот, его веки на мгновение дрогнули. – Что это? – спросил я с преувеличенным, ледяным любопытством. – Новый трофей? Сувенир от веселой вечеринки? Забини всегда был неаккуратен. Оставляет следы, как клеймо на скотине. Вам понравилось? Он дал вам то, что вы хотели? Немного грубого внимания, чтобы не думать о более важных вещах? Я надавил на синяк, не сильно, но достаточно, чтобы причинить боль. Он ахнул, и его дыхание стало прерывистым. – Нет? – продолжал я, не ослабляя хватки. – Или, может быть, вы надеялись, что я увижу это? Что это как-то заденет меня? Что я буду… ревновать? – Я издал короткий, сухой, беззвучный смешок. – Вы слишком многого о себе возомнили, Поттер. Вы для меня – не более чем назойливая, похотливая муха, которая никак не может найти подходящую навозную кучу. И если вы решили валяться в той, что я держу для своих змеек, это лишь подтверждает вашу природу. Я отпустил его шею, но прежде чем он успел отреагировать, моя рука опустилась ниже, грубо схватив его за шиворот рубашки. Резким движением я рванул его на себя. Ткань с треском разорвалась от шеи до пояса, обнажив грудь и часть живота. Он вскрикнул от неожиданности, инстинктивно пытаясь прикрыться, но я отшвырнул его руки прочь. – Не прикрываться, – прорычал я. – Вы пришли сюда по моему зову. Значит, вы – мой. На этот час. И я буду делать со своим имуществом все, что захочу. И если я захочу видеть, что на нем чужое клеймо, я буду смотреть. Мой взгляд скользнул по его обнаженной коже, ища и находя другие следы – старые синяки, шрамы от битв, розовые полосы от вчерашних ударов, которые я мог разглядеть, когда он повернулся. Удовлетворение, темное и греховное, шевельнулось во мне. Мои отметины еще были свежи. Они говорили о вчерашнем. О нашей связи. А этот дурацкий синяк на шее – всего лишь поверхностное пятно. – Разденьтесь. Полностью, – приказал я, отступая на шаг, чтобы наблюдать. – И быстро. Мое время ценно. И вам не стоит заставлять меня ждать. Он стоял, дрожа от унижения и ярости, кулаки сжаты, зубы стиснуты так, что, казалось, вот-вот треснет эмаль. В его глазах бушевала война. Но в конце концов, как я и знал, более темная сторона взяла верх. Его пальцы, дрожа, потянулись к застежке брюк. Поттер сделал это быстро, почти грубо, сбрасывая одежду к своим ногам. Вот он стоял передо мной – бледный, мускулистый, весь в шрамах войны и свежих следах наших с ним игр. И этот проклятый синяк на шее, как знак чужого вторжения. Я подошел вплотную, заставляя пацана отступить, пока его обнаженная спина не уперлась в холодный каменный выступ старого рабочего стола. Он был как на ладони. Беззащитный. Уязвимый. И все еще бросающий вызов. – Забини, – прошептал я, наклоняясь так, что мои губы почти коснулись его уха, а руки легли на его бедра, властно и тяжело. – Он был груб? Или, может, слишком… учтив? Нежен? Скажите, Поттер, когда он касался вас, вы закрывали глаза и представляли кого-то другого? Другие руки? Другой голос, который отдает приказы, а не просит? Я не ждал ответа. Одна рука скользнула между его лопаток, прижимая его к столу, а другая опустилась ниже, грубо сжимая ягодицу, на которой еще были следы вчерашнего. Он вскрикнул, и это был звук, полный боли и подавленного возбуждения. – Я спрашиваю, – повторил я, впиваясь пальцами в его плоть, оставляя новые синяки поверх старых. – Нет… – вырвалось у него, хрипло, сдавленно. – Нет, я не… – Лжец, – перебил я. – Вы – никудышный лжец, Поттер. Все ваше тело кричит об обратном. Оно все еще ноет по мне. Оно скучает по настоящей боли, а не по этим жалким подростковым щипкам. Хорошо. Сегодня я научу вас разнице. Я выпрямился, доставая из складок мантии небольшой флакон с маслянистой жидкостью цвета черного опала. Я открыл его, и по комнате распространился тяжелый, пряный, дурманящий аромат – смесь черного перца, пачули и чего-то металлического. – Это не для удовольствия, – пояснил я, нанося масло на пальцы. Оно было холодным, как лед. – Это для обострения. Каждое прикосновение, каждый шлепок, каждый удар будут чувствоваться в десять раз сильнее. И они останутся с вами на дни. Вы будете чувствовать меня еще долго после того, как мы закончим. Дольше, чем этот жалкий синяк. Прежде чем он успел что-либо понять или воспротивиться, я нанес первый удар. Не шлепок, а полноценный, с размаху, удар открытой ладонью, смоченной в масле, по самой чувствительной части его бедра. Звук удара плоти о плоть гулко отдался в каменном мешке. Он закричал – от боли, от шока, от невыносимой, обжигающей волны ощущений, которую вызвало масло. Его тело выгнулось, но я прижал его к столу сильнее. – Тише, – приказал я, нанося второй удар, симметрично первому. – Или вы хотите, чтобы нас кто-то услышал? Хотите, чтобы весь Хогвартс узнал, как Гарри Поттер выпрашивает у своего профессора, чтобы его выпороли как последнего непослушного щенка? Я не останавливался. Удары сыпались один за другим, методично, безжалостно, покрывая его ягодицы и бедра сеткой жгучих, алых полос. Масло делало свое дело – боль была острой, пронзительной, почти невыносимой, смешиваясь с волнами мучительного, позорного удовольствия. Он стонал, плакал, кусал собственный кулак, чтобы не закричать громче, его тело конвульсивно вздрагивало под каждым ударом. Он был полностью в моей власти. Раздавлен. Унижен. И, черт возьми, так чертовски жив. Когда его кожа стала равномерно пылать, а собственные руки он искусал до крови, я остановился. Дышал я тоже тяжело, возбуждение и ярость кипели во мне, требуя выхода. Я схватил его за волосы, грубо оттянув голову назад. – Ну что? – прошипел я ему в ухо, чувствуя, как его горячие слезы капают мне на руку. – Все еще думаете о Забини? Все еще кажется, что его нежные ласки могут сравниться с этим? В ответ он лишь бессильно покачал головой, издав сдавленный, разбитый звук. – Говорите! – рванул я его за волосы. – Нет! – выкрикнул он, голос сорванный, полный слез. – Нет, не думаю! Только… только ты… Эти слова, вырванные болью и отчаянием, стали для меня сигналом. Я грубо развернул его, прижав животом к столу. Его спина, покрытая каплями пота и следами от моих пальцев, была прекрасна. Я не стал готовить его, как в прошлый раз. Масло, стекавшее по его бедрам, послужило смазкой. Я вошел в него резко, одним мощным, разрывающим толчком. Он закричал – дико, безумно, но я тут же прикрыл ему рот ладонью, заглушая звук. – Молчи, – прохрипел я, начиная двигаться, каждый толчок вгоняя его в твердую поверхность. – Ты получил то, за чем пришел. Теперь терпи. Это не было любовью. Это было наказанием. Я двигался в нем с жестокой, почти механической интенсивностью, стараясь проникнуть как можно глубже, оставить как можно больше следов внутри, как и снаружи. Его тело сжималось вокруг меня, и с каждым движением мальчишка терял остатки контроля, беззвучно рыдая в мою ладонь, бессильно цепляясь пальцами за край стола. Когда я почувствовал, что он близок, я убрал руку с его рта и обхватил Поттра за горло, не сдавливая, а просто владея. – Кончай, – приказал я хрипло. – Кончай. И помни, кому ты принадлежишь в эту секунду. Его тело затряслось в беззвучном рыдании, он извергся на холодный стол, а содрогания его внутренних мышц потянули за собой и меня. Я достиг пика с тихим, животным стоном, вливая в него все свое бешенство, ревность и темную, непотребную страсть. Мы замерли так, оба тяжело дыша, оба разбитые, оба – проигравшие в этой игре. Я вышел из него. Он лежал неподвижно, лицом вниз, плечи мелко дрожали. Я поправил одежду, стараясь, чтобы руки не тряслись. Потом взял его разорванную рубашку и бросил ему на спину. – Убирайтесь, – сказал я, и голос мой снова стал гладким, холодным и безразличным. – И впредь, если вам захочется… развлечений, не позорьтесь со слизеринцами. Это бросает тень и на мой факультет. Вам понятно? Он не ответил. Медленно, с трудом, он сполз со стола, еле держась на ногах, и стал, отворачиваясь, натягивать одежду. Он не посмотрел на меня. Просто, пошатываясь, побрел к двери. – И, Поттер? – остановил я его, когда его рука уже легла на ручку. Он замер, но не обернулся. – Если я еще раз увижу на вас следы кого-либо… это покажется вам детской забавой по сравнению с тем, что будет в следующий раз. – Я сделал паузу, чтобы до него дошло. – Теперь – вон. Пацан вышел. Дверь закрылась. Я остался один. Я выиграл этот раунд. Унизил его. Наказал. Напомнил ему, кто здесь хозяин. Но горечь во рту была сильнее любого триумфа. Потому что я знал – это не конец. Это лишь еще один виток в нашей спирали взаимного разрушения. И с каждым разом выбираться из нее будет все невозможнее.