Пустое зеркало

***

      Я отложил карты после третьего проигрыша подряд. Сэм светился, как начищенный пятак — ну ещё бы, обыграл меня, а я даже не пытался сопротивляться, потому что мысли были совсем в другом месте. А Макс молча сгреб колоду и начал тасовать заново, даже не спросив, буду ли я ещё. Может, надеялся, что я передумаю.       — Всё, — я хлопнул ладонью по пакету, — Дайте разобраться, что мне тут Элла вернула. А то так и буду ходить с пакетом, как бомж.       — А, давай, — Сэм тут же потерял ко мне всякий интерес, переключаясь на Макса, — Тогда с тобой, Макс, пока Джаспер свой хлам перебирает. Только не обижайся, если я тебя разгромлю.       Макс кивнул, принимая карты, но я краем глаза заметил, как он скользнул по мне взглядом. Быстро так, будто проверял, что я делаю. Наблюдательный. Слишком наблюдательный для десяти лет. Или просто параноик.       Я подтянул пакет поближе, развязал узел. Он зашуршал, пахнуло чем-то, то ли стиральным порошком, то ли деревом, таким старым-старым деревянным шкафом, где это всё хранилось.       Внутри лежали вещи, и я вытащил первую — чёрную толстовку с потёртыми рукавами. Похоже, Джаспер предпочитал не отсвечивать, или просто казённая одёжка такая досталась, не поспоришь ведь. Я сунул руку в рукав, оказалось маловато, пальцы едва просунулись, но носибельно. Потом вынул футболку, тоже тёмную, с непонятным принтом, который уже почти стёрся. Штаны, джинсы, носки, труханы. Всё выкладывал на койку, и чем больше вещей появлялось, тем яснее становилась картина: парень одевался в то, что не привлекает внимания. Серый, чёрный, тёмно-синий. Без рисунков, без надписей, без всего, за что можно зацепиться взглядом.       Я ещё раз скользнул глазами по старым шмоткам.       — Хоть не розовый, и на том спасибо, — пробормотал я, складывая вещи обратно в пакет, — Но обновки точно нужны. А то я похож на мешок с углём.       Под одеждой оказались книжки. Две. Я вытащил первую, всю потрёпанную, с заломленным корешком, в мягкой обложке, которую кто-то явно не раз открывал на середине, чтобы загнуть и не потерять место. «Убийство в Восточном экспрессе». Ага. Агата Кристи. Классика. Я пролистал — страницы пожелтели, но держались крепко. Кое-где на полях виднелись каракули: не пометки по тексту, а какие-то закорючки, будто рука сама выводила узоры, пока глаза читали. Вторая оказалась в твёрдом переплёте, но в таком состоянии, что бумажная пыльца осталась на пальцах. «Десять негритят». И снова Кристи. Я присвистнул.       — А Джаспер-то с запросами.       Сэм отвлёкся от карт:       — Чего?       — Ничего, — я сунул книжки под подушку, — Там действительно убивают. Как ты и говорил.       — Фу, — Сэм скривился, — А я говорил, скукотища. Космос круче. Вот там правда интересно, а не эти ваши... детективы.       Я закатил глаза, но без злобы. Детский сад, что с него взять.       На дне пакета оставалось что-то твёрдое, завёрнутое в какую-то тряпку. Я развернул и чуть не выронил.       Телефон.       Кнопочный, старенький, царапанный, с потёртой крышкой и маленьким экраном. Такой выпускали триллион лет назад, когда смартфоны ещё были роскошью, а не необходимостью. Я нажал на кнопку — ноль реакции. Экран чёрный, мёртвый. Сучара ты железная.       Пальцы сами сжали корпус. В этом телефоне могло быть всё. Контакты, фотографии, сообщения. Что угодно, что объяснило бы, кем был Джаспер до того, как я занял его место. Что угодно, что помогло бы понять, от кого он сбежал на самом деле и почему.       Я сунул телефон в карман толстовки. Сначала надо зарядить. В комнате розетки были, одна у двери, вторая за тумбочкой Макса. Но для зарядки нужен блок питания, а его в пакете не было. Может в рюкзаке? Я потянулся к нему, вспомнив, как Белл пытался схватить меня именно за лямку.       Рюкзак оказался лёгким, даже подозрительно лёгким, будто внутри ничего и не было. Я расстегнул молнию, заглянул. Там лежала ещё одна футболка, сложенная треугольником, пара носков, точилка, огрызок карандаша и... блок для зарядки. Маленький, квадратный, с коротким проводом, который явно носили с собой, потому что он был засунут в отдельный кармашек. Умный парень.       Зарядка подошла к телефону. Я засунул вилку в розетку у своей койки и выдохнул, когда на экране загорелась иконка батареи. Красная, пустая, но живая. Оставалось только ждать.       Я сел на койку, прислонившись спиной к стене, и прикрыл глаза. Телефон заряжается — это, конечно, хорошо, но есть ещё кое-что, что я должен сделать.       Я не видел своего лица.       Всё это время — в кабинете Эллы, в коридоре, на улице, здесь — я ни разу не посмотрел в зеркало. Я знал, что руки чужие, голос чужой, тело чужое, но лицо... лицо я только представлял. Смутно, как картинку, которая никак не хотела фокусироваться.       Мне нужно было увидеть.       Я открыл глаза и оглядел комнату. Стены голые, ни картинок, ни плакатов. Над кроватями ничего, даже крючка для полотенца. У двери висела какая-то доска, но на ней только бумажки — расписание, правила, напоминание о тихом часе. Зеркала не было. Вообще.       — Слушай, — позвал я Сэма, который уже сдал карты и теперь сосредоточенно их сортировал, поджимая губы от усердия, — А где тут зеркало?       Сэм поднял голову. На его лице отразилось искреннее недоумение, будто я спросил что-то про устройство двигателя внутреннего сгорания.       — Какое зеркало?       — Обычное, какое ещё. Смотрятся в него.       — А-а, — он махнул рукой в сторону двери, — Элла сказала убрать. Сказала, опасные они. У нас в прошлом году одно разбили, так теперь вообще нигде нет.       Опасные. Я мысленно хмыкнул. Конечно, в детском доме зеркала — это риск. Осколки, травмы, да и вообще кому нужны лишние проблемы. Но мне от этого легче не становилось.       — А в коридоре? — уточнил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.       — Там может есть, — Сэм пожал плечами и снова уткнулся в карты, вытаскивая оттуда какую-то комбинацию, — У воспиталок в кабинете точно. И в туалете на первом этаже кажется маленькое висело. Но я давно там не был, может и его сняли.       Я кивнул, хотя Сэм уже не смотрел. Встал с койки, одёрнул толстовку, которая всё равно сидела мешковато, и сунул руки в карманы.       — Ты куда? — подал голос Макс, внимательно за мной следя своими любопытными глазёнками. В его голосе не было подозрительности, скорее... настороженность? Или привычка знать, кто и куда идёт.       — В туалет, — я пожал плечами, — А что, нельзя?       Макс промолчал, только проводил меня взглядом. Я вышел в коридор, прикрыв за собой дверь, и прислонился к стене на секунду, собираясь с мыслями.       Коридор тянулся длинной серой кишкой. Лампы под потолком горели тускло, выхватывая из темноты всё тот же линолеум с непонятным рисунком, всё те же бежевые стены, которые, казалось, впитали в себя всё отчаяние этого места за долгие годы. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса, но здесь, на втором этаже, было тихо — только гул ламп и мои шаги, которые противно скрипели, сколько я ни старался ступать бесшумно. Я двинулся к лестнице, краем глаза отмечая таблички на дверях: «Игровая», «Учебный класс», «Хозяйственный блок». В конце коридора маячила дверь с табличкой писающего человечка, и я толкнул её, надеясь, что внутри никого не будет.       Повезло. Внутри было пусто, пахло хлоркой и сыростью — тем специфическим запахом общественных туалетов, который въедается в ноздри и не выветривается. Три кабинки с закрытыми дверями, две раковины, одно мутное окно под потолком. И зеркало.       Зеркало было маленькое, прямоугольное, в дешевой пластиковой рамке, которая уже пожелтела от времени. Оно висело над раковиной, покрытое разводами, с каким-то тёмным пятном в углу, будто кто-то пытался его отодрать, но не получилось.       Ну, здравствуй, Джаспер. Или кто ты там.       Я подошёл к раковине, встал перед зеркалом и поднял взгляд.       Приближение к зеркалу всегда кажется медленнее, чем есть на самом деле. Сначала я увидел только силуэт, худой, ссутуленный, в мешковатой толстовке. Потом черты начали складываться в лицо, и я задержал дыхание, вглядываясь в своё «новое» отражение.       Правильные черты, точеные, будто какой-то художник потратил лишний час, вырисовывая скулы и линию подбородка. Большие глаза, в этом тусклом свете казавшиеся то ли серыми, то ли голубыми — цвет, который переливался в зависимости от того, как падал свет. Длинные светлые ресницы делали взгляд каким-то кукольным, что ли, неживым. Нос прямой, губы с чёткой верхней аркой — такие обычно у статуй бывают, у античных мальчиков, которые должны были олицетворять красоту, но вышли слишком хрупкими.       Ты бы мог быть красивым, Джаспер.       Если бы не выглядел так, будто только что вылез из могилы.       Потому что красота эта была убитой. Бледность не благородная, а та, когда под кожей не видно крови — ни розового, ни теплого оттенка, только сероватая белизна, которая пугает, если смотреть слишком долго. Скулы торчат так, что хочется накормить их чем-нибудь жирным и калорийным, налить супа, дать хлеба с маслом. Под глазами — синяки, не от ударов, а от того, что спать нормально этот ребёнок, видимо, не пробовал никогда. Губы обветренные, потрескавшиеся, на верхней — белесый шрам, который портил всю эту античную картинку, делал её живой, но израненной.       И грязь.       Я присмотрелся и поморщился. Волосы, русые с желтизной, свалялись в какие-то неопрятные пряди, хотя короткими их не назовёшь — лезут в глаза, падают на лоб, и на них явно осела вся уличная пыль последних дней. На шее, там, где ворот толстовки не закрывает, — тёмная полоска, будто Джаспер мылся в последний раз ещё до того, как сбежал от Беллов. Под ногтями — чернота, которая въелась в кожу.       Ты красивый, парень. Но выглядишь как бомж, которого только что выловили из мусорного бака.       Я наклонился к крану, намочил руки, провёл по щекам, по лбу, по шее. Вода была ледяная — из тех кранов, где горячую не включают, чтобы дети не обжигались, — но я хотя бы смыл с себя верхний слой этой уличной грязи. Оттянул ворот толстовки, чтобы промокнуть шею получше, и замер.       Под воротом, на шее, слева, отчётливо виднелись следы.       Пять тёмных пятен — гематом от пальцев, которые уже начали желтеть по краям, но в центре всё ещё были багровыми, почти чёрными. Кто-то схватил его... схватил Джаспера за горло с силой, да так, что оставил отпечатки.       Я медленно опустил руку, чувствуя, как внутри что-то холодеет. Не страх — что-то более тягучее, более тяжёлое. Злость? Или просто понимание, которое не хотело укладываться в голове.       Следы были не свежими. Дня три-четыре, может, пять. Как раз вписывалось в историю с Беллами. Или не с ними? Элла сказала, Джаспера нашли на скамейке. Но от кого он сбежал на самом деле? От семейки, которая должна была стать его приёмными родителями? Или от того, кто оставил эти следы у него на шее?       Я поднял взгляд на своё отражение. Мальчик смотрел на меня в упор, и в его больших глазах я вдруг увидел то, чего не заметил раньше. Не просто усталость. Страх. Застывший, въевшийся, такой привычный, что он стал частью лица — частью этих скул, этих теней под глазами, этой бледности.       Что с тобой сделали, Джаспер?       Я аккуратно поправил капюшон, закрывая синяки. Потом наклонился к крану, смыл остатки грязи с рук, вытерся рукавом. В зеркале теперь смотрел не такой уж и бомж, а просто очень уставший, очень худой и всё ещё очень грязный мальчик, у которого зато лицо как у херувима, которого забыли покормить, отправили на рудники, а перед этим кто-то попытался задушить.       Я ещё раз посмотрел на своё отражение, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь туалета, чувствуя, как вода с лица испаряется, оставляя после себя липкое ощущение чистоты. Непривычное. Или привычное, но забытое — я до сих пор не мог понять, где заканчивается Джаспер и начинаюсь я.       В коридоре было тихо. Лампы гудели едва слышно, где-то далеко хлопнула дверь, но здесь, на втором этаже, время застыло. Я двинулся обратно к комнате, стараясь ступать бесшумно, хотя кеды всё равно противно скрипели по линолеуму, и этот звук казался оглушительным в тишине.       Внутри ничего не изменилось. Сэм и Макс играли в карты, но Макс, услышав шаги, поднял голову. Посмотрел на меня, потом на дверь, потом снова на меня. Его взгляд скользнул по лицу, задержался на секунду, и я вдруг осознал, что он видит — чистое лицо, мокрые волосы у лба. Не то чтобы я собирался это скрывать, но почему-то стало не по себе.       — Долго ходил, — сказал он, и это было не вопросом, а скорее утверждением, которое требовало объяснений.       — Заблудился, — я пожал плечами и сел на койку, вытянув ноги, — Тут все коридоры одинаковые. Лабиринт какой-то, а не детдом.       Сэм хмыкнул, не отвлекаясь от карт. Макс ничего не сказал, но я видел, что он не поверил. Или поверил, но не до конца. Мне это начало надоедать, если честно. Весь день чувствовать на себе этот изучающий взгляд, тут прям как под микроскопом ходить.       Я кивнул на розетку, где заряжался телефон, просто чтобы сменить тему:       — Чей блок?       — Ничей, — Сэм махнул рукой, даже не подняв головы, — Нашли в столовой месяц назад. Никто не забрал, вот и лежал в подсобке. Элла разрешила взять, если что.       — Понятно.       Телефон тем временем набрал процентов пятнадцать. Экран горел тускло, но уже можно было попробовать включить. Я выдернул его из розетки, нажал кнопку включения и затаил дыхание.       Заставка стандартная, ничего личного, просто название модели и значок сети. Телефон загружался медленно, как старик по утрам, и каждая секунда этого ожидания растягивалась в вечность. Я ждал, чувствуя, как внутри растёт напряжение. Давай, давай, родимый, не подведи.       Экран загорелся. Меню, значки, список контактов, сообщения, файлы. Я открыл контакты — пустота. Открыл сообщения — пусто. Вообще. Ни входящих, ни исходящих. Либо Джаспер чистил переписку, либо ему и не писал никто. Второе, наверное, даже хуже первого.       — Да ладно, — шепнул я себе под нос, чувствуя, как внутри разливается разочарование.       Файлы. Я зашёл в папку, внутри оказалось несколько фотографий, и, не удержавшись от соблазна, я открыл первую и замер.       Это был Джаспер.       На фото он сидел на крыльце какого-то дома — старого, с облупившейся краской на перилах, но ухоженного. Щурился на солнце и улыбался. По-настоящему, с зубами, с прищуром, с какой-то дурацкой кепкой набекрень, которая сползала на ухо. Рядом с ним стояла женщина — молодая, с такими же светлыми волосами, собранными в хвост, держала его за плечо и смеялась. На её лице не было той фальши, которую я видел у миссис Белл, она выглядела... счастливой. По-настоящему.       Я перелистнул. Джаспер на качелях, Джаспер с мороженым, размазанный шоколад по щеке, Джаспер, который показывает язык в камеру, запрокинув голову. И на каждой — та же женщина. Иногда одна, иногда с кем-то — с другими взрослыми, лица которых я не узнавал, но мужчин среди них не было.       Я долго смотрел на эти фотографии, пытаясь понять, что чувствую. Грусть? Это не мои воспоминания. Тоску? Это не моя жизнь. Но пальцы почему-то сжимали телефон так, будто я боялся его уронить, будто эти картинки были единственным, что у меня осталось.       Я резко выключил телефон и убрал его в карман. Потому что если я буду смотреть ещё хоть секунду, то начну думать о том, кем была эта женщина, и где она сейчас, и почему Джаспер оказался здесь, в детском доме, с чужим именем и синяками на шее. Вместо того чтобы дальше рыться в телефоне — там, наверное, больше ничего и не было, раз контакты пустые, — я взял из пакета чёрную футболку с черепом, развернул её и прикинул, как она будет сидеть. Завтра надену. Если конечно Беллы не вернутся. Если Элла не решит, что я должен с ними ехать. Если я не проснусь в своём теле, в своей постели, с мыслью, что всё это было дурацким сном. Но телефон в кармане был настоящим. И синяки на шее — тоже.       — Ужин скоро? — спросил я, просто чтобы нарушить тишину, которая вдруг стала давить.       — Через полчаса, — Сэм оживился, откладывая карты, — Говорят, сегодня макароны по-флотски. С мясом!       — С мясом, — протянул я, — Роскошь. Прямо банкет.       Макс фыркнул, но ничего не сказал. Я поймал себя на мысли, что этот молчаливый пацан нравится мне больше, чем шумный Сэм. С ним хотя бы не надо разговаривать, когда не хочется.       Я закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Тело гудело усталостью, непривычной, чужой, но от этого не менее реальной. Джаспер не спал нормально последние дни, а может, и дольше. Я чувствовал это каждой клеткой: тяжесть в ногах, ломоту в спине, тупую пульсацию в висках, которая нарастала, стоило только закрыть глаза. И синяки на шее начали ныть, видимо от того, что я долго стоял, наклонившись над раковиной.       — Пойдём, что ли, — сказал я, поднимаясь, — А то без нас всё сожрут. Я этих макарон даже попробовать хочу, прежде чем они исчезнут.       Сэм сорвался с места первым, вылетая в коридор с криком «Макароны!», который, наверное, был слышен на первом этаже. Макс поднялся медленнее, поправил свою тумбочку, заправил угол одеяла на койке — такие движения человека, который привык, что за порядок спрашивают строго. Я ждал у двери, наблюдая за ним.       — Джаспер, — он остановился напротив, глядя куда-то в район моего подбородка, и я вдруг понял, что он не смотрит в глаза, — Ты это, если что... Я могу помочь. Не знаю чем, но...       Он не договорил, сжал губы, словно сказал лишнее, и быстро вышел в коридор, даже не взглянув на меня.       Я постоял секунду, переваривая. Потом усмехнулся и пошёл следом.       В столовой было шумно, этот гул голосов, который наваливается сразу, как только открываешь дверь. Длинные столы, пластиковые стулья, которые вечно скрипят и норовят подломиться, запах варёных макарон и дешёвого фарша, смешанный с запахом кипячёной воды и хлорки. Дети от мелких, которые ещё не умели есть без помощи нянек и сидели в дальнем углу с подогнанными стульчиками, до подростков, расположившихся отдельной кучкой у окна. Нас с Сэмом и Максом, видимо, относили к среднему звену: мы заняли место в середине, где уже стояли три тарелки с горой макарон и какой-то подливой, отдалённо напоминающей мясо.       Я сел, взял вилку. Есть не хотелось. Организм, казалось, забыл, что такое голод, или просто перегорел на адреналине, который бурлил во мне весь день, с самого утра. Но я заставил себя сделать первый укус. Макароны были переварены, мясо – резиновым, но горячим. Желудок принял с благодарностью, и я удивился, как быстро тарелка опустела, будто внутри включилась какая-то программа, о которой я не знал.       Сэм уже наворачивал вторую порцию, щедро поливая кетчупом из общего пакета, который переходил из рук в руки по всему столу. Макс ел медленно, аккуратно, как человек, который привык, что еда может закончиться в любой момент, и лучше растягивать удовольствие.       Я оглядел столовую. В дальнем углу, за отдельным столом, сидела Элла с двумя воспитательницами. Она что-то писала в блокноте, изредка поглядывая на детей. Её взгляд скользнул по мне, задержался на секунду дольше, чем на других, и я почувствовал, как спина покрывается мурашками. Что она там пишет? Отчёт о моём возвращении? Заметку для Беллов? Или просто список покупок?       Я отвёл глаза, уткнулся в тарелку, хотя она уже была пуста.       После ужина нас загнали обратно в комнаты. Режим, гигиена, отбой — всё по расписанию, как в армии. Сэм уснул мгновенно, едва голова коснулась подушки, вот уж счастливчик. Макс ворочался на своей койке, слышно было, как скрипят пружины, но и он скоро затих.       Я лежал с открытыми глазами, слушая, как они сопят. Спать хотелось, тело выло от усталости, веки слипались, но стоило закрыть глаза, как перед ними возникало то лицо из зеркала, то отпечатки пальцев на шее, то фотографии на телефоне. Та женщина, которая смеялась рядом с Джаспером. Кто она? Где она? И почему её нет здесь?       Я сунул руку в карман, нащупал телефон. Ещё не зарядился до конца, но уже можно было посмотреть. Я вытащил его, прикрывая экран ладонью, чтобы свет не разбудил соседей, и снова открыл папку с фотографиями.       Я всматривался в каждое лицо, пытаясь найти хоть что-то, что подсказало бы мне, где это было, кто эти люди, почему Джаспер выглядел на них... живым. А сейчас?       Я поднёс руку к лицу, провёл пальцами по щеке. Кожа была гладкой, тонкой, под пальцами чувствовались кости. Джаспер, мальчик, который умер до того, как я занял его тело. Или не умер? Может, он просто исчез, а я занял пустое место?       Я убрал телефон под подушку, закрыл глаза и постарался не думать о том, что будет завтра.       Спал я плохо. Сны были обрывистыми, тяжёлыми — какие-то коридоры, чужие лица, руки, которые тянулись ко мне. Я просыпался несколько раз, лежал, вслушиваясь в тишину, и снова проваливался в темноту.       А утром меня разбудил Сэм, который тряс меня за плечо с такой силой, будто в комнате пожар.       — Джаспер! Вставай, там эти приехали! Ну, которые вчера!       Спросонья я ничего не понял. Голова была чугунной, язык не ворочался, и только когда Сэм дёрнул меня за рукав, реальность вернулась.       — Кто? — спросил я хрипло.       — Ну те! — Сэм чуть не подпрыгивал на месте, — Светленький и рыжий! Они вчера за тебя заступались! Снова приехали!       Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Эндрю и Нил. Они вернулись.