Пустое зеркало

***

      Спросонья я ничего не понял. Голова была чугунной, с той самой тяжестью, когда сон ещё не отпустил, но реальность уже вцепилась в плечи мёртвой хваткой. Язык не хотел работать, чтобы что-то внятное сказать, веки слипались, и единственное, что я осознавал — это чьи-то пальцы, вцепившиеся в моё плечо, и голос, который пробивался сквозь вату в ушах.       — Джаспер! Вставай, там эти приехали! Ну, которые вчера!       Сэм тряс меня так, будто в комнате пожар, а я — единственный, кто знает код от железной двери, за которой огнетушитель. Я моргнул, потом ещё раз, пытаясь сфокусироваться на его веснушчатом лице, которое маячило прямо перед моим носом.       — Кто? — спросил я хрипло. Голос сел за ночь, и из горла вылез какой-то сиплый звук, не похожий на человеческую речь.       — Ну те! — Сэм чуть не подпрыгивал на месте, и от этого его вихры ходили ходуном, — Светленький и рыжий! Они вчера за тебя заступались! Снова приехали!       Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, разгоняя кровь по телу быстрее, чем я успевал соображать.       Я сел на койке, и мир качнулся — слишком резко, слишком быстро. Голова загудела, в висках запульсировало, и я на секунду прикрыл глаза, чтобы не вывернуло натощак. Вчерашний день навалился воспоминаниями: Беллы, зеркало, синяки на шее, телефон с фотографиями счастливого Джаспера.       — Они здесь? — спросил я, открывая глаза и стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем я себя чувствовал, — Прямо сейчас?       — Ага, — Сэм кивнул, — Я видел в окно, как они приехали. На той же тачке, чёрной.       Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна и заодно собрать мысли в кучу. Они вернулись. Зачем? Вчера они вмешались — спонтанно, импульсивно, может, просто потому что Эндрю не выносит, когда детей таскают за шкирку. Но сегодня... сегодня они приехали специально. Утром. Значит, им что-то нужно. Или кто-то.       Я посмотрел на свои руки — чужие, тонкие, с бледной кожей, под которой просвечивали вены.       — А Элла что? — спросил я, перебивая сам себя, — Она их пустила?       Сэм пожал плечами, сползая с моей койки и усаживаясь на пол по-турецки.       — Не знаю. Я видел только, как они зашли. Оливия их встречала, а Элла потом вышла и закрыла дверь. Мы с Максом как раз завтракать идти собирались, а тут они.       — Мы не собирались, — подал голос Макс. Его глаза с прищуром смотрели на Сэма, — Ты просто выбежал в коридор, когда увидел машину.       — Потому что надо было сказать ему! — воскликнул Сэм, — А ты всё копаешься, как черепаха.       — Не копаюсь.       — Копаешься.       Я не слушал их перепалку. Мысли крутились вокруг одного: мне нужно с ними поговорить, с Эндрю и Нилом. С глазу на глаз. Потому что если они здесь — это мой шанс. Может, единственный.       Я откинул одеяло и поставил ноги на холодный линолеум. Пол обжёг ступни, но это даже хорошо, помогло проснуться окончательно. Я оглядел себя: толстовка серая, мешковатая, вся в катышках, штаны такие же, на коленках пузыри. И это я ещё не чистил зубы и не причёсывался.       — Мне надо умыться, — сказал я, вставая, — И одеться.       — Зачем? — Сэм склонил голову набок, как щенок, который услышал незнакомый звук, — Ты и так нормально выглядишь.       — Нормально, — повторил я и усмехнулся, — Спасибо, Сэм. Ты прямо модель с обложки описал.       Он не понял сарказма или сделал вид, что не понял. Я подошёл к пакету с вещами, порылся в нём, вытащил ту самую чёрную футболку с черепом, ту, что заприметил вчера. Прикинул её на глаз. Чище, чем та, в которой я спал. И тёмная — не привлекает внимания, но выглядит чуть лучше казённого серого мешка. Потом я нашёл джинсы. Не новые, потёртые, но без дырок, и это уже успех. Носки. Всё это пахло деревом и пылью, но после вчерашнего я был готов мириться с любым запахом, лишь бы не выглядеть как бомж.       Я оделся быстро, чувствуя, как пальцы путаются. Тело было чужим, непослушным, и каждое движение требовало усилий, как будто я надевал костюм, который был на два размера меньше.       — Ты куда? — спросил Макс, когда я направился к двери.       — Умываться, я же сказал, — сказал я, не оборачиваясь, — И зубы чистить. А потом посмотрим.       Я вышел в коридор и прикрыл за собой дверь, прислоняясь к стене. Вдох. Выдох. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но я заставлял себя дышать ровно.       Ванная оказалась на первом этаже, та самая, где я вчера смотрел в зеркало. Сейчас там было пусто, только пахло хлоркой сильнее, чем вчера — видимо уборщица уже прошлась. Я намочил лицо, почистил зубы. В зеркало не смотрел. Не хотел снова видеть эти синяки под глазами и бледность, от которой мурашки по коже. Когда вернулся в комнату, Сэм уже был одет и нетерпеливо переминался с ноги на ногу у двери. Макс сидел на своей койке, завязывая шнурки на кедах.       — Ну наконец-то, — протянул Сэм, — Я уже думал, ты там утонул.       — Не дождёшься, — буркнул я, натягивая поверх футболки серую толстовку, капюшон прикрывал шею, а мне не хотелось, чтобы кто-то увидел синяки. Особенно сегодня.       Мы вышли в коридор втроём. Время было раннее, но детдом уже гудел, где-то хлопали двери, внизу слышались голоса воспитателей, звон посуды из столовой. Запах каши тянулся снизу, смешиваясь с запахом хлорки и старого дерева.       — Завтрак скоро, — сказал Сэм, потирая живот, — Говорят, сегодня каша с маслом. Масло дают по понедельникам.       — Ничего себе, жду не дождусь, — буркнул я, не в силах сдержать усмешку. Каша с маслом как событие. Это многое говорит о жизни в этом месте.       Мы спустились по лестнице, и я краем глаза оглядывал коридоры, пытаясь заметить Эндрю или Нила. Или хотя бы Эллу. Никого. Только дети, которые тянулись к столовой, и воспитательница, которая что-то кричала из другого конца коридора.       Мы почти дошли до дверей столовой, когда нас перехватили.       — Мальчики, стойте.       Голос молодой и отчего-то знакомый. Я обернулся. К нам шла девушка, та самая Оливия, которую я мельком видел вчера. Сегодня ее волосы собраны в неаккуратный пучок, на лице — выражение человека, который уже устал, хотя день только начался. Форменный халат сидел на ней мешковато, как будто она взяла размер на два больше.       — Завтрак ещё не готов, — сказала она, поправляя очки, которые всё время сползали к кончику носа, — Повар заболела, а сменщица задерживается. Будет минут через двадцать.       — Через двадцать? — протянул Сэм с таким лицом, будто ему сообщили, что отменили Новый год.       — Через двадцать, — повторила Оливия безразлично. Она уже смотрела куда-то в сторону, на другую группу детей, которые маячили у лестницы, — Пока идите в игровую, посидите там.       — Но мы хотим есть, — Сэм надул губы.       — Потерпите, — отрезала Оливия, разворачиваясь, — Все идут в игровую, не нойте.       Она не спросила, хотим мы или нет. Просто махнула рукой в сторону коридора, где была игровая, и пошла следом за нами, подгоняя других детей.       Мы поплелись. Сэм бурчал что-то под нос про несправедливость мира, Макс молчал, глядя под ноги, а я шёл последним, поглядывая на их спины.       Игровая комната оказалась такой же унылой, как и всё здесь. Пластиковые столы, стулья, которые скрипят при малейшем движении, несколько шкафов с игрушками — куклы с оторванными головами, машинки без колёс, пазлы, в которых не хватает половин деталей. На полу — потрёпанный ковёр, который помнит ещё прошлый век. В углу — груда лего, рассыпанная по газете.       Детей уже было несколько человек. Мелкие сидели на ковре, старшие за столами. Оливия устроилась у окна, достала телефон и уткнулась в экран, время от времени поднимая голову, чтобы окинуть комнату безразличным взглядом. Она не следила — она присутствовала. Как мебель.       Сэм сразу рухнул за стол и начал барабанить пальцами по столешнице, изображая нетерпение. Макс молча прошёл к лего, сел на пол и начал перебирать детали, не глядя на меня. Я прошел к столу и сел рядом с ними, положив руки на холодную пластиковую столешницу. Пальцы сами собой нащупали царапину — чьё-то имя, выцарапанное чем-то острым, стёртое до полубукв. Я провёл по ней ногтем, не глядя.       — А эти? — спросил я тихо, кивнув в сторону двери, — Ну, светленький и рыжий. Они где?       Сэм пожал плечами, не переставая барабанить.       — Не знаю. Я видел, как зашли, а потом Оливия нас сюда погнала. Может у Эллы в кабинете сидят.       — Или уже уехали, — буркнул Макс, не поднимая головы от лего. Он соединил два красных кирпичика и тут же отодрал их обратно.       — Не уехали, — отрезал Сэм, — Машина все еще на парковке. Я видел через окно.       В груди снова заворочалось что-то тяжёлое, похожее на комок проводов, которые никак не хотели соединяться. Я поднял голову и посмотрел на Оливию. Она сидела у окна, подперев щеку рукой, и листала ленту на телефоне с лицом человека, которого здесь нет. Светлые волосы выбились из пучка и падали на лицо, девушка не убирала их. Очки сползли на самый кончик носа, и она смотрела поверх них — не на детей конечно же, а в телефон.       Оливия была из тех, кто делает ровно столько, чтобы её не уволили. Ни больше, ни меньше. Дети для неё — фон, белый шум, который иногда требует реакции. Сейчас фон был тихим, и она с чистой совестью провалилась в экран.       Я уже открыл рот, чтобы что-то сказать Сэму, когда дверь в игровую открылась.       Сначала я увидел пальто. Чёрное, дорогое, слишком хорошее для этого места. Потом — руки в карманах. Потом — лицо, которое вчера смотрело на Белла так, будто решало, сломать ему пальцы сейчас или подождать.       Эндрю вошёл первым. Остановился на пороге, обвёл комнату взглядом, быстро, как сканер, и нашёл меня. Его глаза ничего не выражали. Или выражали всё, но так, что я не умел читать этот язык.       За ним следом зашел и Нил. Он был без пальто, в простой тёмной кофте, и выглядел почти обычным, если не знать, кто он.       Оливия подняла голову от телефона и выпрямилась.       — Вы к кому? — спросила она.       Эндрю не ответил. Нил шагнул вперёд и посмотрел на неё.       — Мы к Джасперу. Элла сказала, он здесь.       Враньё. Или нет? Может Элла действительно сказала. Оливия моргнула, посмотрела на меня, потом на них, потом снова в телефон, будто искала инструкцию, которой не было.       — Элла... — начала она, но не закончила.       Потому что в этот момент со стороны Сэма послышался странный звук. Сначала я подумал, что он поперхнулся — какой-то булькающий всхлип, не похожий ни на кашель, ни на смех. А потом он сполз со стула.       — Ой, — сказал Сэм, но это «ой» было слишком громким, слишком театральным, — Ой-ой-ой!       Он схватился за живот и закатил глаза. Не по-настоящему, а так, как показывают в кино, когда кто-то хочет изобразить обморок. Я замер, не понимая, что происходит.       — У меня живот, — простонал Сэм, падая на пол и начиная кататься по ковру, — А-а-а, больно-то как!       Он катался и стонал, при этом умудряясь подмигнуть мне с пола. Один глаз закрылся в быстром, едва заметном жесте, и до меня дошло.       Он отвлекает внимание.       — Что с ним? — Оливия вскочила, телефон выпал из рук и глухо шлёпнулся об пол, — Сэм? Сэм, прекрати!       Но Сэм не прекращал. Он извивался на ковре, хватаясь за живот, и его стоны становились всё громче, привлекая внимание других детей. Мелкие замерли с куклами в руках, старшие повернули головы.       — Я умираю, — провыл Сэм, и я готов был поклясться, что в его голосе проскользнула нотка гордости за собственную игру, — Позовите врача!       — Да какой врач! — Оливия опустилась на колени рядом с ним, пытаясь ухватить его за плечо, но Сэм выкручивался, как уж, — Сэм, встань немедленно!       И тут в комнату вошла Элла. Она появилась в дверях с папкой в руках и замерла, оценивая картину: Сэм на полу, Оливия на коленях, остальные дети с открытыми ртами. И Эндрю с Нилом, которые стояли в стороне и наблюдали за этим цирком с совершенно одинаковым выражением на лицах. Ни удивления, ни паники. Просто ждали.       — Что здесь происходит? — голос Эллы был ровным, но я заметил, как дёрнулся её глаз.       — Он упал! — выпалила Оливия, не поднимая головы, — У него живот болит, я не знаю, он катается...       — Мне плохо! — провыл Сэм из-под её руки, начиная хныкать.       Элла перевела взгляд на меня. На Эндрю. На Нила. Потом снова на Сэма, который для убедительности добавил ещё один стон, на этот раз похожий на вой маленькой собаки.       — Оливия, помоги мне, — сказала Элла, бросая папку на ближайший стол и опускаясь на корточки рядом с Сэмом. В её голосе не было паники — скорее раздражение, приправленное усталостью, — Возьми его за плечи.       Оливия засуетилась, пытаясь перехватить Сэма, который извивался с грацией угря, попавшего на сковородку.       — Он вырывается, — пожаловалась она.       — Я вижу, — отрезала Элла.       Сэм закатил глаза ещё раз, на этот раз так, что стали видны только белки, и издал звук, отдалённо напоминающий предсмертный хрип. Я чуть не усмехнулся. Парень талант. Из него бы актёр вышел, если бы жизнь сложилась иначе.       — Несите его в медпункт, — скомандовала Элла, поднимаясь и отряхивая колени, — Я сейчас подойду.       — А вы? — Оливия подняла на неё растерянный взгляд.       — Я проверю, где Елена, и приду, — Элла уже повернулась к двери, но на полпути замерла.       Она посмотрела на меня. Потом на Эндрю и Нила. Её губы сжались в тонкую линию, и я увидел, как в голове у неё что-то щёлкает — решение, принятое за секунду, из тех, о которых потом либо жалеешь, либо нет.       — Вы остаётесь здесь, — сказала она ровно, обращаясь к Эндрю и Нилу. Не спросила, не предложила. Просто констатировала, — Я вернусь через пять минут.       И вышла.       Оливия, кряхтя, подняла Сэма с пола. Тот обвис у неё на руках, как тряпичная кукла, продолжая тихо постанывать. Но прежде чем его выволокли за дверь, он приоткрыл один глаз, поймал мой взгляд и едва заметно кивнул.       Потом дверь закрылась. В комнате повисла тишина. Дети смотрели то на дверь, то на меня, то на незнакомцев, которые стояли посреди игровой как две статуи, пришедшие сюда по ошибке. Мелкие замерли с куклами, старшие перешёптывались, косясь на Эндрю.       Макс сидел на полу у лего. Он не поднял головы. Его пальцы методично соединяли и разъединяли детали, и я видел, как напряглись его плечи — он слушал, но делал вид, что его здесь нет.       Эндрю сделал шаг вперёд. Потом опустился на корточки прямо передо мной, так что его лицо оказалось на одном уровне с моим. Я почувствовал запах — кофе и почти неуловимый никотин.       — Ты, — сказал он, и это слово повисло между нами, тяжёлое, как камень.       — Я, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Нил подошёл ближе, но не сел. Остановился чуть сбоку, прислонившись плечом к стене, и скрестил руки на груди. Его глаза скользнули по комнате, задержались на Максе, на других детях, потом вернулись ко мне.       — Ты вчера хотел уехать, — сказал Эндрю, — На моей машине.       Я сглотнул. Горло пересохло, и комок там, внутри, стал твёрже, чем минуту назад.       — Подумал, что так быстрее, — ответил я и повел плечом, изображая подобие улыбки.       Нил шагнул ближе, не отходя от стены, но я почувствовал, как его внимание переместилось с комнаты на меня. Он смотрел не в глаза — на мои руки, которые я положил на стол. На то, как пальцы впиваются в пластик.       — Или ты просто хотел куда-то, где Беллов нет? — спросил он тихо.       — А разница?       — Разница есть всегда, — ответил Нил, — Вопрос в том, готов ли ты её назвать.       Я смотрю на него, потом на Эндрю, который всё ещё сидит на корточках и не сводит с меня глаз. Внутри всё сжимается. Сказать правду? Какую правду? Что я проснулся в чужом теле два дня назад? Что я читал книгу, в которой они оба — персонажи?       Нет, скажут еще, что я шизик. Или что хуже — поверят, и тогда вопросы посыплются, как из рога изобилия.       — Я не помню всего, — говорю я совсем тихо, — Когда они приходят... когда этот мужик хватает меня за руку... меня выворачивает наизнанку. Я не знаю почему.       Эндрю молчит. Его лицо не меняется. Но я вижу, как его взгляд на секунду задерживается на моей шее, там, где под капюшоном прячутся синяки.       — Врач сказал, память может вернуться, — добавляю я, — Или нет. Но я не хочу к ним. Никогда.       — И куда ты хотел ехать? — спрашивает Нил.       Я криво усмехаюсь.       — Понятия не имею. Просто... подальше. Туда, где они меня не найдут.       Эндрю смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую себя маленьким. Не потому, что он высокий, а потому что так смотрит, будто видит насквозь.       — Ты врёшь, — говорит он.       У меня внутри всё обрывается. Да ëпты, я же так искренне выглядел! Ладно, черт с тобой.       — Не до конца, — поправляю я, стараясь не отводить взгляд, — Но да, немного.       Эндрю не реагирует. Вообще. Ни усмешки, ни вздоха, ни даже моргания — просто стоит надо мной и смотрит, и от этого молчания становится не по себе сильнее, чем от любого крика. Я чувствую, как подмышками становится влажно, и ненавижу себя за это.       Нил кажется ждал чего-то другого. Или может именно этого. Он отклеивается от стены, делает шаг ко мне и садится на корточки рядом с Эндрю, и вот теперь они оба на моём уровне, оба смотрят на меня в упор. Это давление с двух сторон почти физическое, как будто воздух в комнате стал гуще.       — Какую часть? — спрашивает Нил, и его голос звучит тихо, без нажима, и в нём нет и той слащавой мягкости, которой обычно говорят с детьми. Ни от него, ни от Эндрю.       Я смотрю на свои руки. Пальцы всё ещё впиваются в пластик столешницы, костяшки побелели, и я понимаю, что нужно их разжать, но они не слушаются, будто приросли к столу. Ногти короткие, обкусанные, Джаспер наверное нервничал часто. Или я теперь нервничаю за него.       — Я не помню, что со мной было до того, как меня нашли на скамейке, — говорю я, и каждое слово приходится выдавливать из себя, потому что горло сжалось в тугой комок, — Это правда. Я не помню Беллов. Не помню, как с ними жил. Но я знаю, что боюсь их.       Нил молчит несколько секунд, и я чувствую его взгляд на своём лице — изучающий, спокойный, без жалости, но и без холодности. Я не поднимаю глаз, потому что боюсь, что если посмотрю — увижу слишком много. Или он увидит слишком много во мне.       — А остальное? — подаёт голос Эндрю. Он не сдвинулся с места, не изменил позы, но в его голосе появилось что-то новое — не угроза, не любопытство даже, а скорее проверка: насколько далеко я готов зайти.       Я поднимаю голову и смотрю на него. Его лицо — непроницаемая маска, такие маски я видел только у людей, которые привыкли, что их читают, и научились не давать ни одной зацепки. Но глаза... глаза живут своей жизнью. В них нет угрозы. Только ожидание.       — Остальное — не ваше дело, — выдыхаю я, и слова выходят резче, чем я планировал, и громче, чем следовало бы.       В углу комнаты кто-то из мелких вздрагивает и отворачивается к своим куклам, будто ничего не слышал. Макс, кажется, вообще перестал дышать — я вижу, как замерли его плечи, как пальцы застыли над горкой лего, так и не взяв ни одной детали.       Эндрю не двигается. Нил медленно кивает, и в этом кивке нет ни осуждения, ни одобрения, только принятие факта. Будто я только что подтвердил то, что он и так знал.       — Ладно, — говорит Нил и поднимается, отряхивая колени от несуществующей пыли, — Тогда так.       — Что — так? — я не понимаю, к чему они ведут, и от этого непонимания внутри разрастается какая-то противная пустота.       Эндрю встаёт следом за Нилом, и это движение у него получается плавным, почти кошачьим — как будто он никогда не делает лишних телодвижений. Он достаёт руки из карманов пальто, и я замечаю на его запястьях браслеты, кожаные, потёртые, не новые, с какими-то потускневшими металлическими вставками. Он видит, что я смотрю, но не прячет их. Просто ждёт, когда я переведу взгляд обратно на лицо.       — Ты не хочешь к Беллам, — говорит Нил, и его голос звучит так, будто он подводит итог разговора, хотя мы ещё ничего толком не обсудили, — Мы не хотим, чтобы ты к ним попал. Простая математика.       — И что дальше? — спрашиваю я, и голос звучит тише, чем мне хотелось бы.       Эндрю смотрит на Нила. Нил смотрит на Эндрю. Между ними пробегает что-то без слов — какая-то короткая вспышка, слишком быстрая, чтобы я успел её расшифровать, но достаточно яркая, чтобы я понял: они общаются на языке, который я не знаю, и никогда не выучу.       — Дальше будем смотреть, — отвечает Нил, и в его голосе нет обещаний, только констатация, — Есть люди, с которыми нужно поговорить. Документы, которые нужно посмотреть. Это не быстро.       — И не факт, что получится, — добавляет Эндрю, и его голос звучит ровно, почти скучающе, будто он говорит о погоде на завтра. Но я слышу под этой скукой что-то ещё. Не обещание. Скорее предупреждение, как если бы он говорил: «Не надейся слишком сильно».       — Я понял, — говорю я и киваю, хотя внутри всё сжимается от этой фразы.       Нет, я не понял. Ни черта я не понял. Они приехали, сели на корточки, задали два вопроса, обозвали меня вруном — и теперь говорят про какие-то документы. Они серьёзно? Решили впрячься? Или просто проверяют, стоит ли игра свеч, хватит ли у меня смелости не сломаться при первом же допросе?       Но спрашивать об этом прямо — значит показать, что я знаю больше, чем должен. А Джаспер не должен знать, кто они такие. Джаспер должен просто радоваться, что кто-то вообще за него вступился. Джаспер должен быть благодарным, тихим, удобным ребёнком, который не задаёт лишних вопросов.       Только вот я не Джаспер.       — Ты где был вчера ночью? — вдруг спрашивает Эндрю, и вопрос бьёт вскользь, как будто случайно, но я чувствую подвох.       — В комнате. Спал, — отвечаю я, кивая в сторону Макса, — С Сэмом и Максом. Можешь спросить у них.       Эндрю даже не поворачивает головы в сторону Макса, который всё ещё сидит на полу с видом человека, который ничего не слышит и знать ничего не знает.       — А днём?       — Днём был здесь. Потом в столовой. Потом снова здесь. Я не знаю, что ты хочешь услышать... точнее, вы.       — Правду, — говорит Эндрю, и это слово звучит так, будто он выплёвывает косточку от вишни, резко и брезгливо, почти с отвращением, — Но ты пока не умеешь её говорить.       У меня внутри всё закипает. Хочется вскочить, заорать что-то про то, что он вообще не знает, через что я прошёл, что он понятия не имеет, каково это — проснуться в чужом теле, с чужими синяками на шее. Но я вовремя прикусываю язык, потому что он прав. Я вру. Не про всё, но достаточно, чтобы любой, кто умеет слушать, это заметил. Даже ребёнок вроде Макса это заметил, а уж Эндрю Миньярд — тем более.       — Научусь, — говорю я вместо того, чтобы сказать всё, что думаю, — Дайте время.       Нил усмехается. Коротко, почти беззвучно, но я слышу эту усмешку, потому что в тишине игровой даже выдох кажется громким. Я поднимаю на него глаза, но он уже серьёзен, и его лицо снова спокойно и непроницаемо.       — Время — это то, чего у тебя может не быть, — говорит он, и в его голосе нет злорадства, только усталая правда, — Беллы не отступятся. Элла уже звонила им сегодня утром. Они будут здесь к обеду.       Сердце пропускает удар. Я знал. Знал, что Элла позвонит, знал, что Беллы не исчезнут, знал, что это не закончится просто так. Но слышать это от Нила — по-другому.       — И что мне делать? — спрашиваю я, и голос всё-таки дрожит. Не сильно, но достаточно, чтобы они оба это заметили.       Эндрю протягивает руку. Не ко мне — к столу. Кладёт на пластик что-то маленькое, чёрное, и я сначала не понимаю, что это, а потом узнаю. Телефон. Кнопочный, старый, не такой, как Джаспера — у того корпус был потёртым, а этот выглядит почти новым, как будто его купили вчера и сразу положили в карман, чтобы не светиться.       — Звони, если они приедут раньше, — говорит он, и в его голосе нет инструкции, просто факт, — Номер там один. Набор не нужен.       Я смотрю на телефон. Потом на Эндрю. Потом на Нила, который стоит чуть поодаль и кивает, будто подтверждая: да, это не шутка.       — А вы?       — Мы будем рядом, — отвечает Нил, и его голос звучит мягче, чем раньше, но не настолько, чтобы я расслабился, — Но не здесь. Так надо.       Я беру телефон. Он холодный, тяжеловатый для такой маленькой штуки, и я чувствую его вес в ладони — как обещание, которое может ничего не значить, а может значить всё. Прячу его в карман толстовки, рядом со своим — Джаспера — который до сих пор молчит, храня чужие секреты.       — Не потеряй, — бросает Эндрю и отворачивается, давая понять, что разговор окончен.       — Стойте, — вырывается у меня, и я сам не ожидал, что скажу это.       Они оборачиваются. Эндрю с лёгким прищуром, как будто я только что перешёл какую-то невидимую черту, и он решает, наказывать меня за это или нет. Нил — вопросительно, спокойно, с лёгким наклоном головы.       — Зачем? — спрашиваю я, и в этом коротком слове — всё, что я не могу сказать: зачем вы приехали, зачем ввязываетесь, зачем даёте телефон, зачем вам чужой ребёнок, который только и умеет, что врать и пытаться угнать чужие машины?       Нил открывает рот, но Эндрю его опережает. Говорит быстро, как будто хочет закрыть тему, пока она не стала слишком большой.       — Потому что ты пытался угнать мою машину, — говорит он, и я не понимаю, шутит он или нет, потому что его лицо не меняется.       Я смотрю на него несколько секунд, пытаясь понять, серьёзно ли он. По его лицу ничего не прочитать. Рядом Нил тихо выдыхает — то ли смешок, то ли вздох.       — И потому что никто не должен жить с теми, от кого бегает, — добавляет Нил, и в его голосе я слышу что-то личное, что-то, что он не объяснит, даже если я спрошу.       Они выходят. Дверь закрывается за ними с тихим щелчком, и этот звук кажется слишком спокойным для того, что только что произошло.       В комнате снова тихо. Только мелкие дети шуршат игрушками на ковре, да старшие перешёптываются в углу, поглядывая на меня. Макс по-прежнему сидит у лего, не поднимая головы, но я знаю, что он всё слышал.       Я сижу, сжимая в кармане два телефона. Один — с фотографиями чужой счастливой жизни, которая закончилась неизвестно где и когда. Второй — с номером, который может меня спасти. Или не спасти. Или спасти, но ценой, о которой я пока не догадываюсь.       Чувствую на себе взгляд. Поднимаю голову. Макс смотрит на меня из-под чёлки — внимательно, спокойно, без страха и без любопытства. В его глазах вопрос, который он не задаст. И ответ, который он уже знает.       Я отвожу взгляд первым. Потому что не знаю, что ему сказать. Потому что боюсь, что если посмотрю на него ещё секунду — он прочитает во мне то, что я сам не хочу видеть.