Под защитой бледной Луны

Обратная дорога была тихой и тёплой. Машина бесшумно скользила по пустынным предрассветным улицам, за окнами проплывали серые силуэты домов, редкие фонари, мокрый асфальт. Город ещё спал. И Хисын — спал тоже. Сонхун смотрел на него краем глаза, не позволяя себе отвлекаться от дороги надолго, но то и дело возвращаясь взглядом к пассажирскому сиденью. Хисын спал. Голова чуть склонилась набок, огненные волосы рассыпались по лицу, нижняя губа по-детски оттопырилась, приоткрывая ровную линию зубов. Дышал он ровно, глубоко — без того вечного напряжения, которое Сонхун привык видеть в его взгляде. Мило. Слишком мило для существа, которое умудрилось за чуть больше месяца перевернуть всё, что Сонхун строил веками. Он улыбнулся. Снова. За эту ночь и это утро он улыбался больше, чем за последние сто лет. И дело было не в свече и не в торте. Не в камине и не в пушистом пледе. Дело было в нём. В Хисыне. В том, как он смотрел на огонь, как рассказывал о Пусане, как фыркал, когда Сонхун называл его бесячим, как засыпал, положив ноги ему на колени и даже не думая извиняться. С Хисыном по-другому нельзя. Нельзя быть ледяным. Нельзя прятаться за масками. Нельзя молчать. Он просто смотрел на тебя своими большими карими глазами — и вся вековая броня рассыпалась в пыль. Машина мягко затормозила на том же перекрёстке, где Хисын вчера ночью, запыхавшийся и счастливый, вынырнул из темноты. Сонхун выключил двигатель. Посидел секунду, глядя прямо перед собой. Потом повернулся. — Хисын, — позвал он тихо. Никакой реакции. — Хисын, — чуть громче. Сопение. Ресницы дрогнули. — М-м-м? — Приехали. Хисын лениво очнулся. Поморгал, пытаясь сфокусироваться на реальности. Потом сладко, по-кошачьи, потянулся — выгнулся в кресле, задрал руки над головой, хрустнул позвонками. Сонхун смотрел на это представление и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно неуместное для его возраста. — Спасибо, — пробормотал Хисын, отстёгивая ремень. — За всё. Правда. Он уже взялся за ручку двери, когда Сонхун остановил его: — Подожди. Хисын обернулся. — Сохрани номер, — сказал Сонхун. Тот, с которого писал ночью. — Если что — пиши. Всегда. Хисын посмотрел на него. В его карих глазах мелькнуло что-то острое, почти уязвимое. — А ты? — спросил он тихо. — Снова пропадёшь? Вопрос повис в салоне. Сонхун молчал секунду. Потом покачал головой. — Нет, — сказал он. — Напишу. Коротко. Сухо. Но Хисын почему-то поверил. — Ладно, — кивнул он и выскользнул из машины. — Пока. — Пока. Машина бесшумно растворилась в серых предрассветных сумерках. А Хисын, пряча улыбку в воротник куртки, побежал к своему дому. Дома было тихо. Часы на телефоне показывали 5:40. Мама спала. Он приоткрыл дверь в её комнату — ровное дыхание, тёплый свет ночника, мирно спящая фигура под одеялом. Успел. Хисын выдохнул. Он бесшумно снял куртку, повесил на вешалку. Поставил кроссовки ровно — так, чтобы не валялись посреди прихожей. Прошёл на кухню, включил свет. Руки сами, на автомате, потянулись к холодильнику. Яйца, ветчина, масло, хлеб, зелень. Привычный ритуал. Утренний завтрак, который он готовил для них с мамой каждое утро, чтобы она хоть немного высыпалась. Яйца шипели на сковороде, тостер выплюнул поджаренные ломтики, чайник закипал. А в голове — ночь. Изящные пальцы на его ногах поверх пледа. Улыбка Сонхуна — та, настоящая, мальчишеская, от которой у Хисына внутри всё переворачивалось. Его голос: «Я скучал. Я действительно скучал». Как он сидел рядом, близко-близко, и Хисын чувствовал этот холод, исходящий от него, но холод не пугал — он согревал. Потому что был честным. Настоящим. Без масок. Он признался, что скучал. Он сказал, что будет приезжать. Всегда. Он не пропадёт. Хисын перевернул яичницу лопаткой и улыбнулся. Улыбка не сходила с его лица. Она жила там, под кожей, в уголках губ, в глазах, в каждом движении. Даже когда он нарезал хлеб, даже когда наливал маме чай в её любимую кружку, даже когда ставил завтрак в микроволновку, чтобы не остыл. Он был счастлив. Просто. Глупо. По-настоящему. — Что это с тобой? — раздался сонный голос из дверного проёма. Хисын обернулся. Мама стояла на пороге кухни, закутанная в халат, с взлохмаченными волосами и сонными глазами. — Ничего, — улыбнулся он. — Завтрак готов. Садись. — Ты чего такой сияющий? — Не знаю. Выспался просто. Мама посмотрела на него подозрительно, но спорить не стала. Села за стол, взяла в руки тёплую кружку. — Вкусно, — сказала она после первого глотка. — Спасибо, сынок. — Не за что, — отозвался Хисын. Он сел напротив, взял свой кофе. За окном начинался новый день. Серый, холодный, обычный октябрьский день. Но для Хисына он был цветным. Потому что в его телефоне теперь был номер. Потому что ночью он согревался не только пледом. Потому что теперь Сонхун не пропадет. Он обещал.

🥀🥀🥀

В школе было тихо — ещё не начался первый урок, и класс постепенно заполнялся сонными, невыспавшимися лицами. Хисын сидел за своей партой, полулежа на локтях, и откровенно дремал. Глаза слипались. Веки тяжелели с каждой минутой. Как ни крути, спать этой ночью ему довелось от силы часа три — и то урывками, в машине по дороге домой и пару часов на диване перед камином. Но оно того стоило. — Эй, сонный огонёк! Рядом с его локтём грохнулся пакет. Хисын дёрнулся, чуть не слетев со стула. — С днём рождения! — пропел знакомый голос. Он поднял голову. Сону. Сегодня он снова был во всём светлом — бежевый свитер, мягкие светлые джинсы, неизменная улыбка на бледном лице. Его лисьи глаза весело поблёскивали, а в руках он держал тот самый пакет, который только что приземлился на парту. — Ты чего? — Сону плюхнулся рядом и шутейно толкнул его бедром. — Ночью не спал, что ли? Мешки под глазами как у старого кота. Хисын проморгался, пытаясь собрать мысли в кучу. — Спал, — соврал он. — Нормально спал. — Ага, — Сону скептически изогнул бровь. — Вижу, как нормально. Ты сейчас носом в учебник уткнёшься и уснёшь. Он подвинул пакет ближе к Хисыну. — Держи. Это тебе. Хисын заглянул внутрь. И ахнул. Там, в пакете, лежала кожаная куртка. Чёрная, идеального кроя, с блестящей фурнитурой — точно такая, как носят рок-звёзды в клипах и герои крутых фильмов. Дорогая. Стильная. Идеальная. — Я долго выбирал, — сказал Сону, довольно наблюдая за его реакцией. — Но кажется, она будет смотреться на тебе эффектно. В сочетании с огненными волосами... Он сделал паузу и подмигнул. — Сексуально, я бы даже сказал. Хисын почувствовал, как щёки заливаются краской. — С ума сошёл? — выдохнул он, но рука уже сама потянулась к куртке, поглаживая мягкую, качественную кожу. — С размером надеюсь не прогадал, — продолжил Сону. — Дома помериешь. Если что — скажешь, поменяем. Хисын не слушал. Он смотрел на куртку и не мог поверить. Такая вещь стоила бешеных денег. А Сону... Сону просто взял и подарил. На день рождения. Он заглянул глубже в пакет. На дне, придавленные тяжёлой курткой, лежали мармеладные мишки, шоколадное печенье в забавной упаковке и несколько маленьких коробочек сока. — Сону, — сказал он, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Ты... спасибо. Он поднял глаза на друга. В них стояло что-то, чему он не мог подобрать название. Благодарность? Удивление? Нежность? — Не надо было, — выдохнул он. — Это же... это слишком... — Не слишком, — перебил Сону, и его лисьи глаза вдруг стали серьёзными. — Ты мой друг. А друзьям я дарю лучшее. И не спорь. Он улыбнулся — своей солнечной, тёплой улыбкой, от которой у Хисына внутри всё переворачивалось. — И вообще, — добавил Сону, — ты заслуживаешь крутых подарков. Особенно после всего, что случилось. Он замолчал. Не стал уточнять, что именно имел в виду. Но Хисын понял. После всего. После одиночества. После травли. После того, как он остался один в этом чужом городе. — Спасибо, — повторил Хисын. — Правда. Ты... ты лучший. Сону фыркнул, отмахиваясь. — Ладно, хватит сантиментов. Давай, убери это в рюкзак, а то учительница придёт — увидит, что ты не учебники разглядываешь. Хисын кивнул и аккуратно, почти благоговейно, убрал куртку обратно в пакет, а пакет — в рюкзак. Сердце всё ещё колотилось. У него есть друг. Настоящий. Который дарит кожанки и мармеладных мишек. Который всегда рядом. И ещё есть Сонхун. И от этого мир, такой страшный и холодный ещё месяц назад, вдруг стал цветным. — И вообще, хватит спать, рассказывай, как вчера отпраздновал? Мама поздравляла? Джейк звонил? — вдруг выпалил Сону. Хисын кивнул, стараясь выглядеть максимально естественно. — Ага. Мама выходной взяла, в магазин ходили, потом топпоки ели. Джейк с утра названивал. — Круто, — улыбнулся Сону. — А вечером? Чем вечером занимался? Вопрос прозвучал невинно. Но Хисыну почему-то показалось, что в лисьих глазах друга мелькнуло что-то... знающее. — Вечером? — переспросил он, старательно пряча взгляд в пакете с подарками. — Да так... фильм смотрел. Рано лёг. — Ага, — снова повторил Сону. — Рано лёг. А под глазами — как у панды. — Отстань, — буркнул Хисын, но не смог сдержать улыбки. Сону хмыкнул, но допрашивать не стал. Вместо этого он вытащил из своего рюкзака тетрадку и развалился на стуле с видом полного довольства. — Ладно, спи давай, пока учитель не пришёл. Я посторожу. Хисын благодарно кивнул и снова уронил голову на локти. Но сон не шёл. Потому что в кармане его брюк, лежал телефон. А в телефоне — номер. И обещание. «Напишу». И от этого внутри всё пело. Сону сидел рядом, листая что-то в своём телефоне, и Хисын чувствовал его присутствие — тёплое, уютное, дружеское. Два брата. Один — солнечный, понятный, всегда рядом. Второй — ледяной, загадочный, появляющийся из темноты и снова в ней исчезающий. И Хисын, кажется, попал в их орбиту навсегда. И почему-то это совсем не пугало.

🥀🥀🥀

Сонхун вернулся в семейный особняк, когда солнце уже окончательно поднялось над горизонтом, окрашивая серое небо в бледно-розовые тона. Он припарковал машину во внутреннем дворе, заглушил двигатель и ещё несколько минут просто сидел, глядя перед собой. Пальцы всё ещё помнили тепло — чужое, живое, пульсирующее. Ту ладонь, что доверчиво лежала в его руке. Те ноги, что он укрывал пледом. Он улыбался. Не мог остановиться. Вышел из машины. Прошёл через холл, даже не взглянув на строгие портреты предков, мимоходом бросив ключи на тумбочку. Прошёл по длинному коридору, обставленному с той ледяной, музейной элегантностью, которая всегда его окружала. Но сегодня эта элегантность не казалась ледяной. На кухне — просторной, минималистичной, с гранитными столешницами и хромированными поверхностями — он открыл холодильник. Достал пакет с кровью. Присел за барную стойку на высокий стул и привычным движением надорвал уголок упаковки. Густая, тёплая жидкость наполнила стакан. Он поднёс его к губам. Но не мог перестать улыбаться. — От тебя пахнет радостью, — раздался голос из дверного проёма. — Восторгом... и человеком. Сонхун замер. Медленно повернул голову. В дверях кухни стоял Чонсон. Идеально одетый, как всегда — тёмный костюм, безупречная осанка. Но в его чёрных, бездонных глазах сегодня не было привычного холодного контроля. Только тихое любопытство и что-то ещё... почти отеческое. — Доброе утро, — сказал Сонхун, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я думал ты уже в офисе. Чонсон не ответил. Он медленно прошёл в кухню, остановился напротив брата, опёрся локтями о стойку. Его острый, всевидящий взгляд скользнул по лицу Сонхуна. — Я не поехал пока, — сказал он спокойно. — Ждал тебя. — Зачем? Чонсон чуть наклонил голову. В уголках его губ дрогнула тень улыбки — редкой, почти забытой. — Ты уехал вчера поздно вечером, — сказал он. — Не предупредив. Не сказав куда. Вернулся под утро — и сидишь здесь, пьёшь кровь и... улыбаешься. Он сделал паузу. — Сонхун, ты не улыбался так лет сто. Может, больше. Сонхун молчал. Смотрел в свой стакан. — И от тебя... — Чонсон чуть прищурился, — ...пахнет радостью. Восторгом. И человеком. Он произнёс это слово так, будто оно было чем-то редким и драгоценным. — Тот рыжий мальчик, — сказал он. Не спросил — утвердил. Сонхун поднял на него глаза. — Да. Просто. Без оправданий. Без объяснений. Чонсон смотрел на него долго. Очень долго. Так долго, что тишина начала звенеть. А потом он кивнул. — Ясно, — сказал он. И больше ничего не добавил. Просто развернулся и пошёл к выходу. — Чонсон, — окликнул его Сонхун. Старший брат остановился, не оборачиваясь. — Ты не будешь меня отговаривать? Пауза. — А ты бы послушал? Молчание. — Вот видишь, — Чонсон обернулся через плечо. — Ты уже решил. Мне остаётся только надеяться, что это не кончится так же, как у меня. Его глаза на мгновение потемнели — отблеск той старой, незажившей боли. — Но раз он заставил тебя так улыбаться... — Чонсон покачал головой. — Может, в этот раз всё будет иначе. Чонсон остановился в дверях, но не вышел. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на младшего брата с той усталой, вековой мудростью, которая делала его старше не на годы — на эпохи. — Я не могу тебя отговорить, — сказал он тихо. — Уже поздно. Сонхун замер. Стакан с остатками крови застыл в его пальцах. — Я видел, как ты две недели страдал тут после тех моих нравоучений, — продолжил Чонсон. — Избегал этого мальчика. Убеждал себя, что лучше его оставить. Что так будет правильнее. Он сделал паузу. В его чёрных глазах не было осуждения — только понимание. — Но в итоге сорвался. И поехал к нему вчера. Сонхун молчал. Не мог найти слов. — Я сразу всё понял, — Чонсон покачал головой. — Это не просто интерес. Он тебе нравится. Он выделил это слово так, что оно повисло в воздухе, тяжёлое и необратимое. — Не «интересный новичок». Не «друг». Он тебе нравится как человек. Как парень. Как... Чонсон запнулся. Сделал вдох. — Как любовный объект. Тишина. Гулкая, абсолютная. — Ты влюбился, — тяжело проговорил Чонсон. — Слышишь? Ты. Влюбился. Как мальчишка, хотя тебе уже несколько веков. Сонхун ничего не ответил. Он даже себе в этом не признался. А брату — тем более не мог. Пальцы, сжимавшие стакан, побелели. Он смотрел куда-то в сторону, в окно, за которым медленно поднималось холодное октябрьское солнце. — Чонсон, — голос его прозвучал хрипло, надломленно. — Ты веришь... что мы можем любить? Чонсон замер. — Спустя столько лет жизни, — продолжил Сонхун, не глядя на него. — Мы можем чувствовать? Лелеять? Оберегать хрупкого человека? Пауза. — Может ли охотник любить свою жертву? Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Чонсон стоял неподвижно. Его лицо, обычно бесстрастное, дрогнуло. Он тяжело вздохнул. Так, как вздыхают только те, кто носит в себе груз столетий. — Мы умеем любить, — сказал он тихо. — Побольше, чем люди. Он поднял глаза на брата. В них плескалась грусть. — И мы страдаем от этой любви в сто раз больше, — продолжил он. — Я знаю, о чём говорю. Он сделал шаг назад, к выходу. — Просто... не каждый вампир, не каждый даже человек, может почувствовать это светлое чувство. Оно даётся не всем. Его губы дрогнули в тени улыбки — горькой, почти забытой. — А если почувствовал — значит, судьба. Значит, так надо. Чонсон посмотрел на брата долгим, пронзительным взглядом. — Береги его, брат, — сказал он. — Если он для тебя так важен — береги. Потому что потом... может быть поздно. Он развернулся и вышел. Тишина. Сонхун остался один. Стакан в его руке дрогнул. Он поставил его на стойку — слишком резко, слишком громко. Влюбился. Он даже себе в этом не признавался. Гнал эту мысль, прятал глубоко, под слоями ледяного контроля. Но Чонсон видел. Чонсон всегда его видел насквозь. Сонхун закрыл глаза. Перед ними встало лицо Хисына. Сонное, растрёпанное, с этой дурацкой оттопыренной губой. С красными волосами, разметавшимися по подушке дивана. «Ты невероятно милый, когда засыпаешь». Он сказал это вслух. А ведь не должен был. Влюбился. — Чёрт, — выдохнул Сонхун в пустоту кухни. — Чёрт. Но в груди, под рёбрами, там, где уже давно ничего не должно было болеть, разливалось тепло. Оно было опасным. Оно было невозможным. Но оно было. И Сонхун знал: теперь он ни за что от него не откажется.

🥀🥀🥀

После уроков Хисын и Сону, как обычно, собрались идти гулять. Вернее, Сону пригласил — с широкой улыбкой, блестящими глазами и видом заговорщика. — Так, слушай сюда, огонёк. Твой день рождения не закончится какой-то там школьной рутиной. Мы идём в пиццерию. Я заказываю самую большую пиццу, какую только найдём, и ты ешь, пока не лопнешь. Идёт? Хисын улыбнулся — легко, беззаботно, как не улыбался давно. — Идёт. — Отлично! — Сону хлопнул его по плечу. — Тогда жди меня в коридоре, я быстро. Нужно у училки английского учебники забрать, презентацию делать на неделе. Я мигом. — Давай, — кивнул Хисын. Сону умчался, сверкая светлым свитером, а Хисын вышел в пустой коридор. Тишина, только где-то далеко хлопали двери да слышались приглушённые голоса уходящих учеников. Он побрёл вдоль стены, разглядывая разрисованные шкафчики и старые объявления. Потом свернул в туалет — чисто механически, потому что организм требовал. Сделал свои дела. Вышел из кабинки. И опешил. У окна, опершись спиной о подоконник, стоял Чон Минджэ. Заводила школы. Тот самый, кто больше всех подначивал одноклассников подкалывать Хисына, ставить подножки, шептать обидные слова за спиной. Тот, кто никогда не переходил границы — но всегда был рядом, когда границу переходили другие. Сейчас он курил, выпуская дым в приоткрытое окно, и смотрел прямо на Хисына. В туалете больше никого не было. Хисын сделал вид, что ничего не происходит. Прошёл к раковине, открыл воду, начал мыть руки. Тщательно, с мылом. Будто это было самое важное дело в его жизни. Тишина. Только вода шумит. — Эй, фрик. Хисын не обернулся. — Заблудился? — голос Минджэ сочился насмешкой. — Где твой дружок? Потерял? Хисын промолчал. Выключил воду. Вытер руки бумажным полотенцем. Он уже почти дошёл до двери, когда из кабинки справа вышел ещё один. Пак Донхёк. Друг Минджэ. В два раза больше Хисына, шире в плечах, с тупым, уверенным взглядом человека, который привык решать проблемы кулаками. Он встал прямо перед дверью. Пути не было. — Куда собрался? — лениво спросил он. Хисын замер. Внутри всё сжалось. — Я сказал, когда я говорю — ты должен слушать. Голос Минджэ стал ближе. Хисын почувствовал, как его хватают за волосы — резко, больно, дёргая голову назад, заставляя смотреть в это самодовольное, злое лицо. — Ничтожество, — прошипел Минджэ. — Думаешь, если с этим бледным психом связался, ты стал крутым? Волосы больно тянули кожу головы. Хисын стиснул зубы, стараясь не показывать боли. Его рука сама дёрнулась вверх, пытаясь ослабить хватку, убрать чужие пальцы от своих волос. И в этот момент Минджэ дёрнулся. — Ах ты... Он не договорил. Вместо этого — резкое, обжигающее движение. Окурок. Тот самый, который он только что докуривал, тлеющий, красный. Он прижал его к руке Хисына. — А-а-а! — Хисын зашипел от боли, дёрнулся, пытаясь вырваться, но Минджэ держал крепко, вжимая горящий фильтр в кожу. Запах палёного. Резкая, острая боль, пронзившая руку от запястья до плеча. — Будешь знать, как руки распускать, фрик, — выдохнул Минджэ ему в лицо. И только тогда — отпустил. Хисын отшатнулся, прижимая обожжённую руку к груди. На коже, чуть выше запястья, расплывалось красное, мокнущее пятно — ровный круглый ожог. — Минджэ. Голос раздался от двери. Тихий. Спокойный. Ледяной. Все обернулись. В дверях туалета стоял Сону. Светлый свитер, бледное лицо, лисьи глаза, в которых не было ни капли обычной весёлости. Только абсолютная, пугающая пустота. — Не трогай его, — сказал он. Минджэ замер на секунду. Потом усмехнулся. — О, явился — не запылился. Что, будешь защищать своего рыжего? Опоздал, дружок, я уже поиграл. Он кивнул на руку Хисына. — Видал? Сувенир на память. — Я сказал — не трогай. Голос Сону был всё так же тих. Но в нём появилось что-то... другое. Что-то, отчего у Хисына побежали мурашки по коже, заглушая даже боль от ожога. Минджэ, кажется, тоже это почувствовал. Но отступать было поздно. — Или что? — он шагнул вперёд, всё ещё держа Хисына за волосы. — Ты мне что сделаешь, убогий? Сону шагнул вперёд. Один шаг. Всего один. Но Донхёк, здоровенный амбал, стоявший у двери, вдруг отшатнулся, будто сам не понимая, почему. — Последний раз, — сказал Сону. — Не-тро-гай. Добровольно. И в этот момент Хисын увидел. На секунду — всего на долю секунды — глаза Сону стали алыми. Почти как его собственные волосы, но ближе к цвету крови. А потом моргнул — и всё прошло. Но Минджэ больше не трогал. Отшатнулся, будто обжёгся сам. Его лицо побледнело, на лбу выступил пот. — Пошли, — сказал он Донхёку хрипло. — Пошли отсюда! — Но... — Я сказал — пошли! Они вылетели из туалета быстрее, чем Хисын успел моргнуть. Тишина. Сону стоял в дверях, глядя им вслед. Потом повернулся к Хисыну. И в ту же секунду его лицо изменилось — тревога, беспокойство, человеческое тепло. — Хисын! — он подлетел к нему, схватил за плечи. — Ты как? Покажи руку! Хисын протянул дрожащую ладонь. На коже, чуть выше запястья, алел круглый, уродливый ожог. Волдырь уже начинал вздуваться. Сону посмотрел на это — и его лисьи глаза потемнели. — Я их убью, — сказал он тихо. — Сону, нет, — Хисын перехватил его руку здоровой ладонью. — Не надо. Пожалуйста. Уже всё. — Не всё, — Сону смотрел на ожог. — Это я... я должен был раньше прийти. Я же чувствовал, что что-то не так. Я же... — Ты пришёл, — перебил Хисын. — Ты пришёл, и они ушли. Всё хорошо. Сону поднял на него глаза. В них плескалось столько эмоций, что Хисын на секунду растерялся. — Идём, — сказал Сону, беря его за здоровую руку. — Идём отсюда. В аптеку. Нужно обработать. — А пицца? — слабо улыбнулся Хисын. Сону посмотрел на него — и вдруг улыбнулся в ответ. Той самой, настоящей улыбкой. — И пицца, — сказал он. — Сначала рука, потом пицца. Идёт? — Идёт. Они вышли из туалета. Сону вёл его, придерживая за локоть, будто боялся, что Хисын упадёт. А Хисын шёл и думал о том, что видел. Красные глаза. Пустота. И то, как Минджэ — главный задира школы — просто отшатнулся от одного взгляда. Что ты такое, Сону? Но спрашивать не стал. Не сейчас.

🥀🥀🥀

Аптека нашлась быстро — маленькая, старая, с уставшей фармацевткой за прилавком. Сону говорил быстро и чётко, объясняя, что нужно: антисептик, мазь от ожогов, стерильный бинт. Женщина смотрела на них с лёгким подозрением, но промолчала — видимо, привыкла ко всему в этом городе. Сону обрабатывал руку сам. Осторожно, почти невесомо касаясь пальцами воспалённой кожи. Хисын шипел сквозь зубы, но терпел. — Потерпи, — тихо говорил Сону, не поднимая глаз. — Сейчас ещё немного — и всё пройдёт. — Я терплю, — отозвался Хисын. — Я вообще терпеливый. Сону хмыкнул, но улыбнулся краешком губ. Когда мазь была нанесена, а рука аккуратно забинтована, они наконец вышли на улицу. Вечерело, фонари уже зажглись, воздух стал ещё холоднее. — Пицца? — спросил Сону. — Пицца, — кивнул Хисын. Пиццерия называлась «Мамма Мия» и была маленькой, тёплой, пропахшей сыром и свежей выпечкой. Они сели в углу, у окна, чтобы видеть улицу. Сону заказал огромную пиццу — с пепперони, грибами и оливками, как любил Хисын. Они ели. Хисын — жадно, с аппетитом, который проснулся только сейчас, когда боль немного отступила. Сону — медленно, как будто не голоден, больше пил воду и смотрел на друга. Смотрел на руку Хисына. На бинт. На то, как Хисын морщится, когда неосторожно двигает запястьем. — Хватит, — не выдержал Хисын. — Я не стеклянный. — Знаю, — Сону отвёл взгляд. — Но мне всё равно неспокойно. — Со мной всё хорошо. — Тебе больно! — Сону вдруг посмотрел на него тем самым взглядом — серьёзным, почти взрослым. — Я не смог тебя защитить. — Сону, — перебил Хисын. — Не надо. Молчание. Сону кивнул, принимая его ответ. Но в его лисьих глазах ещё долго плескалась тёмная, глубокая тень. Они доедали пиццу, когда Сону вдруг замер. Странно посмотрел на Хисына долгим, изучающим взглядом. — Что? — насторожился Хисын. Сону молчал ещё несколько секунд. Потом наклонился вперёд, опираясь локтями о стол, и спросил тихо: — Почему от тебя утром пахло моим братом? Хисын замер. Кусок пиццы застыл на полпути ко рту. Воздух в лёгких вдруг стал слишком плотным. — Что? — переспросил он, надеясь, что ослышался. — Ты слышал, — Сону смотрел на него без улыбки. — Утром. В школе. Когда ты пришёл, от тебя пахло... Сонхуном. Тем самым запахом, который я знаю с детства. Мёд, старая медь, холодный камень. Его ни с чем не спутать. Пауза. — Так почему он был на тебе? Хисын открыл рот. Закрыл. Провалиться сквозь землю. — Я... — начал он. — Только не ври, — перебил Сону. — Пожалуйста. Я всё равно узнаю правду. Лучше скажи сам. Глаза Сону смотрели прямо, открыто. В них не было злости. Только любопытство и лёгкая, едва заметная грусть. — Он приезжал ко мне ночью, — выдохнул Хисын. — В день рождения. Мы... сидели у него в доме в лесу. Говорили. Я уснул там. А утром он отвёз меня домой. Сону слушал молча. Не перебивал. Не менялся в лице. — И что? — спросил он, когда Хисын замолчал. — Просто сидели и говорили? — Да, — кивнул Хисын. — Просто сидели и говорили. Сону посмотрел на него. Долго. Очень долго. А потом улыбнулся. — Я так и знал, — сказал он. И в его голосе не было обиды. Только тепло. — Он две недели ходил сам не свой. Смотрел в одну точку. Молчал. А вчера вечером вдруг сорвался и уехал. Он покачал головой. — Я думал, может, показалось. А теперь знаю точно. Хисын молчал. Не знал, что сказать. — Ты не сердишься? — спросил он наконец. Сону посмотрел на него с искренним удивлением. — За что? За то, что мой брат, который никого к себе не подпускал, наконец нашёл кого-то, кто смог растопить его лёд? Глупый. Он протянул руку через стол и сжал ладонь Хисына — здоровую, без бинта. — Я рад, — сказал он просто. — Встретились два одиночества в маленьком хмуром Гонджиям. Хисын почувствовал, как к глазам подступают слёзы. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что, — улыбнулся Сону. — А теперь давай доедать. Пицца стынет. Они почти доели. Но Хисын чувствовал: что-то важное изменилось. Теперь между ними не было тайн. Теперь Сону знал. И это знание не разлучило их, а сделало ещё ближе. Сону допил воду и поставил стакан на стол. Его лисьи глаза смотрели на Хисына с той особой, мягкой внимательностью, которая бывает только у настоящих друзей. — Можно тебя ещё спросить? — сказал он тихо. — Конечно, — кивнул Хисын, хотя внутри уже всё сжалось от предчувствия. — Как ты относишься к Сонхуну? Вопрос упал в тишину пиццерии неожиданно, как камень в стоячую воду. Хисын замер. Рука с кусочком пиццы застыла на полпути ко рту. Воздух в лёгких вдруг стал слишком плотным, слишком горячим. Он мог бы соврать. Мог бы сказать «ничего особенного», «просто интересно», «он странный, вот и всё». Сону, наверное, даже поверил бы. Или сделал вид, что поверил. Но после всего, что было сегодня — после туалета, после ожога, после того, как Сону пришёл и спас его, после пиццы и этих тёплых, понимающих глаз — врать было невозможно. — Я... — голос дрогнул, сорвался. — Он мне... кажется, нравится. Он поднял глаза на друга. В них плескалась отчаянная, честная уязвимость. — Но это так глупо, — выдохнул он. — Мы с ним знакомы чуть больше месяца. Я ничего о нём не знаю. Он появляется и исчезает, пугает, молчит, а потом... потом приезжает ночью с тортом и смотрит так, будто я... будто я что-то значу. Слова потекли сами — как вода из прорванной плотины. — Мне кажется, я вижу за его ледяной коркой другого человека, — продолжил Хисын, сжимая в пальцах салфетку. — Там, внутри... он другой. Он просто... боится. Он замолчал, подбирая слова. — Боится подпускать кого-то близко. Боится, что сделает больно. Боится... себя. Сону молчал. Смотрел. Ждал. — И знаешь, что самое странное? — Хисын поднял на него глаза, и в них стояла чистая, детская растерянность. — Мне с ним легко. Так же легко, как с тобой. Пауза. Длинная, тягучая. — Даже когда он меня пугал в первые дни, даже когда я думал, что он маньяк или призрак... меня к нему тянуло. Он выдохнул — будто сбросил с плеч непомерный груз. — Понимаешь? Меня тянуло. Несмотря ни на что. Сону слушал. Не перебивал. Не улыбался своей обычной лукавой улыбкой. Просто слушал. А когда Хисын замолчал, тяжело дыша после этого признания, Сону медленно кивнул. — Понимаю, — сказал он тихо. — Я всегда понимал. Он откинулся на спинку стула, задумчиво глядя куда-то в сторону. — Сонхун... он правда другой, когда рядом тот, кому он доверяет. Я помню его в детстве — он был тёплым. Смеялся, дурачился, таскал меня на плечах. А потом... Он замолчал. В его лисьих глазах мелькнула тень — старая, давняя боль. — Потом кое-что случилось. Он стал таким, каким ты его знаешь. Ледяным. Закрытым. Сону перевёл взгляд на Хисына. В нём не было осуждения. Только тепло. — Я думал, тот Сонхун умер навсегда, — сказал он. — А оказывается... Он улыбнулся — мягко, почти грустно. — Оказывается, он просто ждал кого-то, ради кого стоит оттаять. Хисын почувствовал, как щёки начинают гореть. — Я не знаю, что будет дальше... — начал он, пряча взгляд. — Будет много всего, — перебил Сону. — Хорошего и плохого. Разного. Он подался вперёд, сокращая расстояние между ними. — Но ты знай одно: он в обиду тебя не даст. Пауза. — Как и я. Сону подмигнул — и напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось. — А теперь пошли, — сказал он, вставая. — Поздно уже. Я провожу тебя до дома. Хисын кивнул, всё ещё чувствуя, как внутри разливается тёплое, густое, незнакомое чувство. Он признался. Не Сонхуну. Но хотя бы себе. Хотя бы Сону. И мир от этого не рухнул. Наоборот — стал чуточку светлее.

🥀🥀🥀

Хисын вернулся домой, уже предвкушая, как завалится на кровать и будет прокручивать в голове события этого бесконечного, невероятного дня. Скинул куртку, поставил кроссовки ровно — и вдруг замер. Хлеб. Мама просила купить хлеб для тостов. Утром, когда они завтракали, она сказала: «Купи, пожалуйста, хлеб, а то завтра нечего будет есть». А он забыл. С этой ночью, с Сонхуном, с пиццей и признаниями — вылетело из головы. — Чёрт, — выдохнул он. Пришлось снова натягивать куртку. Ночь уже окончательно вступила в свои права. Фонари горели тускло, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Улица была пуста — только ветер гонял опавшие листья да где-то далеко лаяла собака. Хисын шёл к круглосуточному магазину и чувствовал. Сначала просто краем глаза — какое-то движение. Потом отчётливее — силуэт. Женский. Знакомый. Он замер, повернул голову. У стены старого здания, в тени, стояла девушка. Та самая. С родинкой над губой. Белая, как в тот день. Смотрела прямо на него. Хисын зажмурился. Досчитал до трёх. Открыл глаза. Никого. — Нервы, — прошептал он. — Просто нервы. Он отмахнулся от видения, как от назойливой мухи, и толкнул дверь магазина. Внутри было пусто и тихо. Ровные ряды стеллажей, мерцающий свет ламп дневного освещения, лёгкий запах пластмассы и залежалых продуктов. За кассой сидел молодой парень, уткнувшись в телефон — на экране мелькали кадры какого-то фильма. Он даже не поднял головы, когда Хисын вошёл. Хисын прошёл в хлебный отдел. Взял тостерный хлеб — тот самый, который мама любила. Покрутил в руках, проверил срок годности. Положил в корзинку. И решил заглянуть за яблоками. Мама их любила. Красные, сладкие, хрустящие. Хисын всегда брал ей такие, когда она уставала — это был его маленький способ сказать «я люблю тебя» без слов. Он подошёл к прилавку с фруктами. Протянул руку к верхнему яблоку — и случайно задел то, что лежало снизу. Яблоко покатилось, стукнулось о пол и замерло у чьих-то ног. — Ой, — выдохнул Хисын, наклоняясь. Но кто-то опередил его. Тонкие, бледные пальцы подняли яблоко с пола и протянули ему. — Вот, упало, — сказал приятный, чуть низковатый голос. Хисын выпрямился и замер. Перед ним стоял парень. Высокий, стройный, с густыми чёрными волосами, падающими на лоб мягкими прядями. Его лицо было невероятно красивым — той особой, почти нечеловеческой красотой, от которой перехватывало дыхание. Чёрные глаза — глубокие, бездонные, как у братьев Пак. Ровный, прямой нос. Аккуратные, чётко очерченные губы, чуть приоткрытые в лёгкой улыбке. И две родинки — одна под левым глазом, почти у самой скулы, и вторая на подбородке, делающая его лицо ещё более выразительным. Бледная кожа. Такая же, как у Сону. Как у Сонхуна. Парень смотрел на него по-доброму, открыто, без той ледяной отстранённости, которая была у старшего Пака. Улыбался мягко, будто видел перед собой старого знакомого. — Ты новенький, да? — спросил он. Хисын моргнул, выныривая из оцепенения. — Я... да. То есть нет. То есть уже несколько месяцев здесь живу, — выдавил он, чувствуя себя полным идиотом. — А ты? — Я приехал к бабушке, — парень пожал плечами. — Часто здесь бываю. Город маленький, всё равно делать нечего. Он протянул руку: — Ники. Хисын машинально пожал её — ладонь была прохладной, но не ледяной. Просто слегка прохладной, как у человека, который долго шёл по ветру. — Хисын, — ответил он. — Приятно познакомиться, Хисын, — улыбнулся Ники. — Взаимно, — кивнул Хисын. Ники посмотрел на часы — старые, механические, на кожаном ремешке. — Ой, мне пора, — сказал он. — Бабушка ждёт, волноваться будет. Увидимся ещё, наверное? — Да, конечно, — Хисын всё ещё чувствовал себя немного не в своей тарелке. Ники махнул рукой на прощание и направился к выходу. На пороге обернулся, улыбнулся ещё раз — и исчез в темноте. Хисын остался стоять посреди магазина с яблоком в руке. Необычный парень. Очень необычный. Таких тут — по пальцам пересчитать. Бледная кожа, чёрные глаза, странная, притягательная аура. Как у братьев Пак. Ещё один? Хисын расплатился на кассе (кассир так и не оторвался от телефона) и вышел на улицу. Ночной город дышал холодом. Фонари мерцали. Нигде ни души. Ники исчез, будто его и не было. Хисын шёл домой и думал о том, что этот город, кажется, населён не только призраками из прошлого, но и живыми, красивыми, странными людьми с бледной кожей и тёмными глазами. И кто из них друг, кто враг, а кто — просто случайный прохожий, — оставалось только гадать. Дома Хисын скинул куртку, поставил кроссовки ровно и уже собирался плюхнуться на кровать, когда взгляд упал на прикроватную тумбочку. Коробочка. Та самая, которую Сонхун вручил ему ночью на перекрёстке. Маленькая, чёрная, перевязанная тонкой черной лентой. Хисын ахнул. Как он мог забыть? С этой суматохой — пицца, туалет, ожог, признания Сону — он совершенно выкинул из головы, что дома лежит подарок от него. Он схватил коробочку, сел на кровать, поджав под себя ноги. Сердце колотилось где-то в горле. Аккуратно, он развязал ленточку. Поддел крышку. И забыл, как дышать. На чёрном бархате, подсвеченная тусклым светом ночника, лежала подвеска. Тонкая, изящная цепочка из белого золота — невесомая, почти невидимая. А на ней — маленький, искусно выполненный иероглиф. Хи. Первая часть его имени. Хисын смотрел на него и чувствовал, как по телу разливается жар. Он знал этот иероглиф. Мама когда-то рассказывала, что назвала его так, потому что слово означало «радость». Радость. Сонхун подарил ему радость. — Ох... — выдохнул он, и в этом выдохе было всё. Он дрожащими пальцами достал подвеску из коробочки. Металл был прохладным, но почти сразу нагрелся от его кожи. Надел. Цепочка легла на шею, и иероглиф аккуратно упал меж острых ключиц, устроившись там, будто всегда там и был. Идеально. Хисын подошёл к зеркалу. Смотрел на своё отражение — растрёпанные красные волосы, раскрасневшиеся щёки, блестящие глаза. И на шее — этот знак. Его знак. Подаренный им. Улыбка расползлась по лицу сама собой. Он прикусил губу, пытаясь её сдержать, но куда там. Он подарил ему радость. И в этот момент экран телефона, оставленного на кровати, засветился. Хисын обернулся. Сердце пропустило удар. На дисплее высветилось: Одно новое сообщение. От Сонхуна. Он метнулся к кровати, схватил телефон, разблокировал дрожащими пальцами. «Надел?» Хисын выдохнул — и засмеялся. Тихо, счастливо, не веря своему счастью. Сонхун через бинокль за ним следит? Он посмотрел на своё отражение в тёмном экране телефона. На подвеску, блестящую на шее. На улыбку, которую невозможно было спрятать. Пальцы забегали по экрану. «Надел. Она идеальная. Спасибо». Отправил. Замер. Смотрел на экран. Через минуту — ответ: «Рад, что понравилась. Но мне тут рассказали про твою руку. Как она? Хочешь я приеду?» Хисын набрал в ответ: «Рука нормально, Сону сегодня обработал. Не страшно, скоро заживёт. Сегодня не надо, мама скоро вернётся. Спокойной ночи» Отправил. Замер. Смотрел на экран. Сонхун долго не отвечал. Секунды тянулись резиновые, превращаясь в минуты. Хисын уже начал думать, что сказал что-то не то, что обидел, что... Дзынь. «Спокойной ночи. Спи сладко». Хисын выдохнул. Улыбнулся. Спи сладко. Он сунул телефон под подушку, зарылся носом в одеяло и уснул. Сладко. Беззаботно. С улыбкой на губах.

🥀🥀🥀

Утро встретило его серым небом и странным, липким предчувствием. Хисын собрался как обычно — завтрак, записка маме, куртка, рюкзак. Рука немного ныла под бинтом, но терпимо. Он почти не думал о боли. Вчерашний день был слишком хорош, чтобы портить его утренними переживаниями. Он вышел из дома и направился к школе. Уже издалека заметил что-то неладное. Машины. Много машин. С мигалками. Полиция. Хисын ускорил шаг. Сердце забилось быстрее. Когда он подошёл к главному входу, то замер. Школа была окружена. Жёлтая лента — та самая, которую он уже видел у круглосуточного магазина — опоясывала крыльцо, лестницу, часть двора. Вокруг толпились ученики, учителя, просто зеваки. Все шептались, переглядывались, показывали пальцами. Хисын протолкнулся сквозь толпу. Ему нужно было увидеть. И он увидел. У самого входа, на холодных ступенях, лежал Минджэ. Тот самый, что вчера прижигал ему руку. Тот самый, что дёргал за волосы и называл ничтожеством. Теперь он был мёртв. Хисын смотрел и не мог отвести взгляд. На лбу Минджэ, прямо посередине, алело круглое, уродливое пятно. Ожог от сигареты. Точно такой же, какой он сам получил вчера на руку. Только глубже. Только страшнее. Хисын машинально прижал к груди свою обожжённую руку, скрытую под рукавом куртки. Тот же ожог. Его лицо — такое же самодовольное даже в смерти — было белым. Абсолютно белым. Ни кровинки. Глаза открыты, смотрят в никуда. Губы синие, почти чёрные. Без капли крови. Как та девушка. Как те, о ком писали в новостях. В ушах зашумело. В груди оборвалось что-то важное. Минджэ. Тот, кто вчера издевался над ним. Тот, кто оставил ожог на его руке. Сегодня — мёртв. Обескровлен. С уродливым ожогом на лбу. Тошнота подкатила к горлу. В голове красными буквами всплыло имя Сонхун.