Под защитой бледной Луны

Хисын бежал. Он бежал, не разбирая дороги, не чувствуя ног, не замечая, как холодный октябрьский воздух обжигает лёгкие. Рюкзак колотил по спине, новая куртка — подарок мамы — казалась сейчас чужой, тяжёлой, неуместной. Он бежал подальше от школы. Подальше от жёлтой ленты. Подальше от белого лица Минджэ с выжженным клеймом на лбу. Один раз он споткнулся, чуть не упал, но удержался, вцепившись в фонарный столб. Ладони обожгло холодом металла. Он оттолкнулся и побежал дальше. Ветер бил в лицо, вышибал слёзы — или это были не слёзы, он уже не понимал. Глаза щипало, горло сжимал спазм, а в голове билась одна мысль: Что ты наделал, Сонхун? Подвеска на шее — «радость» — вдруг стала тяжёлой. Горячей. Она жгла кожу, напоминая о том, кто её подарил. О том, кто смотрел на него с такой нежностью у камина. О том, кто шептал: «Ты тоже идеальный». Как этот человек может быть таким ужасным монстром? Хисын сбавил шаг только когда впереди показался знакомый двор. Родной дом. Спасение. У машины, припаркованной у соседнего дома, возились Минхо и его отец. Минхо первым заметил Хисына — запыхавшегося, красного, с безумными глазами. Он помахал рукой, улыбаясь своей обычной солнечной улыбкой. — Хисын! Ты чего так рано? Хисын только кивнул. Он не мог говорить. Во рту пересохло, язык будто прилип к нёбу. Он просто кивнул — отрывисто, резко — и рванул к своей двери. Минхо проводил его удивлённым взглядом, но Хисын уже не видел. Он летел по дорожке к маленьким ступеням. Взбежал по ним, перепрыгивая через ступеньки. Достал ключи трясущимися руками, никак не мог попасть в замочную скважину. Щелчок. Дверь распахнулась — и захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком. Тишина. Дома было пусто. Мама на работе. Только часы тикали в прихожей да холодильник гудел на кухне. Хисын сполз по стене. Ноги подкосились, и он просто стек вниз, оказавшись на холодном полу, прижимаясь спиной к двери, будто она могла защитить его от всего мира. И тут его прорвало. Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, бесконтрольные. Он всхлипывал, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить соседей, чтобы никто не услышал, какой он слабый, какой напуганный. Перед глазами снова и снова прокручивалось одно и то же. Белое лицо Минджэ. Пустые глаза. Ожог на лбу — точно такой же, как у него на руке. Кто это сделал? Зачем? И самое страшное: Мог ли это сделать Сонхун? Хисын вспомнил ту ночь. Камин, мягкий плед, тёплые пальцы на его ногах. Улыбку Сонхуна — настоящую, мальчишескую, от которой у него внутри всё переворачивалось. Как этот человек может быть монстром? А потом вспомнил другое. Могильную плиту с датой «1781». Ледяной взгляд в библиотеке. То, как он остановил грузовик — одной только силой воли. Может ли он вообще чувствовать? Мысли перескакивали на Сону. На его лисьи глаза, которые на секунду стали абсолютно чёрными в школьном туалете. На его фарфоровую кожу. На его «фотодерматоз». Сону тоже такой? Хисын зажмурился, сжимая виски ладонями. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет... Он не верил. Не хотел верить. Сону был тёплым. Настоящим. Он спас его, обработал руку, подарил куртку, смеялся, обнимал... Не может быть. Не может. Хисын сидел на полу, сжимаясь в комок, и чувствовал, как реальность раскалывается на куски. А потом его рука сама потянулась в карман. Достала телефон. Пальцы дрожали, но он заставил себя открыть браузер. Заставил себя набрать в поисковой строке: «Люди, которые пьют кровь других людей» Поисковая выдача вывалила миллион ссылок. Вампиры. Легенды. Мифы. Психические расстройства. Серийные убийцы. Хисын смотрел на экран и чувствовал, как холод расползается по венам. Вампиры. Слово, которое раньше казалось просто страшилкой, теперь обретало плоть. Бледная кожа. Непереносимость солнца. Долгая жизнь. Имена на могильных плитах двухвековой давности. Это не совпадения. Хисын отшвырнул телефон, будто он обжигал пальцы. Зарылся лицом в колени и завыл — тихо, скулёжно, по-звериному. Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту. Может, час. Время перестало существовать. А в телефоне, на полу, всё ещё горел экран с открытой страницей. «Вампиры: миф или реальность?» Ответа не было. Но Хисын уже знал его.

🥀🥀🥀

Прошло больше недели. Хисын не был в школе. Не потому, что скрывался — хотя после того, что он увидел утром у школьных дверей, желание спрятаться от всего мира было огромным. Просто организм, выдержавший столько за последние месяцы, наконец сдался. Он заболел. Температура подскочила в первый же вечер — тридцать восемь и пять, потом тридцать девять. Головная боль раскалывала виски, кашель драл горло, а слабость была такой, что даже дойти до туалета казалось подвигом. Мама вызвала врача. Пожилой мужчина в очках послушал его, выписал лекарства и сказал: «Больничный на неделю. А лучше на две» . Хисын кивнул. Ему было всё равно. Он лежал в своей комнате, уставившись в потолок, и думал. Мысли крутились по замкнутому кругу. Семья Пак. Сонхун. Сону. Чонсон. Кто они такие? Правда ли то, что он нагуглил в тот страшный день? Или это просто бред воспалённого сознания, перемешанный с детскими страшилками? Он даже пересмотрел «От заката до рассвета» и «Ван Хельсинга». Лежал с ноутбуком на животе, смотрел на вампиров с экрана — кровожадных, чудовищных, нелюдей — и пытался сопоставить их с образами, которые жили в его голове. Чонсон — строгий, безупречный, с вековой усталостью в глазах. Он казался скорее уставшим правителем, чем монстром. Хисын не встречался с ним лично, но видел много фотографий в интернете. Чонсон мэр города, он никогда не скрывался. Сонхун — ледяной, закрытый, но тот, кто согревал его ноги пледом и дарил подвеску со значением «радость». Сону — солнечный, тёплый, друг, который спас его от Минджэ и подарил кожаную куртку. Они не могли быть такими, как на экране. Не могли.

🥀🥀🥀

Сонхун писал каждый день. Немного — это было не в его манере рассыпаться в сообщениях. Но в каждом коротком послании чувствовалась тревога. «Как ты?» «Температура спала?» «Хочешь, приеду? Привезу лекарства» Хисын отвечал односложно: «Лучше» «Не надо» «Постельный режим, врач сказал не выходить» Он врал. Конечно, врал. Потому что не знал, как смотреть в глаза человеку, который мог быть... кем-то другим. Потому что боялся, что если Сонхун появится на пороге, он либо бросится ему на шею, либо закричит от ужаса. Сону же писал много. Очень много. Он щебетал как ни в чём не бывало, рассказывал школьные новости, присылал мемы, фотографии кошек, смешные истории. Будто ничего не случилось. Будто не было того утра с жёлтой лентой и белым лицом. «Училка по математике спрашивала, где ты. Я сказал, что ты в запое после дня рождения. Она не поверила, но ржала» 🐰✨ «Кстати, похороны Минджэ были вчера. Пришло много народу. Даже те, кого он бесил. Странно это — люди. При жизни ненавидят, а как умрёт — плачут» Хисын смотрел на экран и не знал, что ответить. «Он был ублюдком, — написал Сону в следующем сообщении. — Ты знаешь, я не буду врать. Но такого он не заслужил. Никто не заслуживает, чтобы у него отобрали жизнь. Помни это, Хисын». Хисын замер. «Никто не имеет права отбирать жизнь человека». Он перечитывал эти слова снова и снова. Разве может Сону так искусно врать? Если он — один из них, если он тоже пьёт кровь, если он причастен к смерти Минджэ — разве мог бы он писать такое? Разве мог бы говорить об этом с такой честной, человеческой болью? Хисын запутался. Он откладывал телефон, смотрел в потолок, слушал, как за окном шумит ветер, и пытался найти ответ. Кто они? Чудовища или жертвы? Монстры или просто другие? Он не знал. И от этого незнания голова болела сильнее, чем от температуры.

🥀🥀🥀

31 октября. Хэллоуин. За окнами особняка выл ветер, гоняя по двору последние опавшие листья. Небо было тяжёлым, низким, без единой звезды — идеальная ночь для праздника, который люди придумали, чтобы смеяться в лицо своим страхам. Сонхун сидел на диване в гостиной. Он был один — Чонсон уехал по делам, Сону завис у себя в комнате, перебирая фотографии. В камине лениво догорал огонь, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени. В руке Сонхуна была бутылка красного сухого вина. Он пил прямо из горла — не потому что хотел напиться (вино давно уже не действовало на него так, как на людей), а потому что нужно было занять руки. Нужно было чем-то заполнить пустоту, которая разрасталась внутри с каждым днём. Он пил и думал о нём. О мальчике с красными волосами. О том, кто умудрился разжечь огонь в его давно не бьющемся сердце. О том, чья улыбка теперь стояла у него в голове по ночам — тем редким ночам, когда он позволял себе забыться. Хисын. Сонхун сжал бутылку так, что стекло жалобно скрипнуло. Он скучал. Так сильно, как не скучал ни по кому за последние сто лет. Эти недели без него тянулась бесконечно — каждый день, каждый час, каждая минута. Но Хисын избегал его. Сначала Сонхун верил в болезнь. Правда. Он надеялся, что это просто совпадение, что мальчик действительно приболел и поэтому не отвечает на сообщения так, как хотелось бы. Но проходили дни — и картина становилась яснее. Короткие, сухие ответы. Отказ от встреч. Фразы вроде «врач сказал не выходить» и «простуда сильная, лучше не надо». Он не дурак. Сонхун прекрасно понимал, что происходит. Хисын боялся. Не болезни — его. Того, что Сонхун мог быть причастен к смерти того парня. Минджэ. Ублюдка, который посмел тронуть его рыжего мальчика. Сонхун сделал большой глоток. Вино обожгло горло — приятно, почти по-человечески. Факты были на лицо. Минджэ мёртв. Обескровлен. И на его лбу — ожог. Точно такой же, какой он сам оставил на руке Хисына. Месть. Возмездие. Защита. Так это выглядело со стороны. И было бы не так обидно, если бы это была правда. Сонхун усмехнулся — горько, безрадостно. Отставил бутылку на столик и откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок. Если бы это сделал он. Если бы он действительно убил того, кто посмел причинить боль его Хисыну, — он бы признался. Не прятался. Не оправдывался. Просто сказал бы: «Да. Это я. И сделал бы это снова». Но он не убивал. Он не трогал этого Минджэ. Не пил его кровь. Не выжигал ожог на его лбу. В ту ночь, когда это случилось, Сонхун был... где? Он сидел в машине у перекрёстка, смотрел на окна Хисына и ждал, когда погаснет свет. А потом уехал в лесной дом и до утра смотрел на камин, вспоминая, как этот рыжий мальчик спал, положив ноги ему на колени. Алиби у него не было. Никто не видел. Никто не подтвердит. Но и вины — не было. — Что же ты делаешь со мной, Хисын? — прошептал Сонхун в пустоту комнаты. Ответа не было. Только ветер за окном да тихий треск догорающих углей. Он потянулся за телефоном. Открыл чат с Хисыном. Последнее сообщение от него было вчера: «Всё нормально. Поправляюсь». Нормально. Всё нормально. Ложь. Сонхун смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, давно забытая боль. Та, что он думал, убил в себе века назад. Боль потери. Ещё не случившейся, но уже неизбежной. Он набрал сообщение. Стереть. Набрать снова. Стереть. В конце концов отправил одно слово: «Скучаю» И отложил телефон, даже не надеясь на ответ. Наверху, в своей комнате, Сону сидел на подоконнике и смотрел в окно. На его губах играла странная, задумчивая улыбка. Он тоже думал о Хисыне. О том, как тот, наверное, мучается сейчас, разрываясь между страхом и чувствами. О том, как глупо всё вышло. — Эх, огонёк, — вздохнул он. — Если бы ты только знал... Но Хисын не знал. И этим вечером, лёжа в своей постели, он сжимал в пальцах подвеску на шее и смотрел на одно единственное сообщение, которое не мог стереть. «Скучаю» Он тоже скучал. Но страх был сильнее.

🥀🥀🥀

В Хэллоуин Хисыну дома не сиделось. Болезнь прошла полностью — температура спала ещё пять дней назад , кашель почти исчез, голова больше не раскалывалась. Завтра нужно было выходить в школу. Возвращаться к нормальной жизни. Смотреть в глаза Сону. И не знать, что говорить. Почти две недели тишины и одиночества. Две недели без них. Страх не исчез. Он сидел в своей комнате, смотрел на подвеску на шее, перечитывал сообщение «Скучаю» в сотый раз и чувствовал, как разрывается между желанием увидеть и желанием спрятаться. В конце концов, не выдержал. Тепло оделся — куртка, шапка, шарф — и вышел на улицу. Ночь Хэллоуина встретила его холодным ветром и редкими прохожими в карнавальных костюмах. Кто-то смеялся, кто-то пел, где-то вдалеке взрывались петарды. Хисын шёл по дороге, не разбирая пути. Ноги сами несли его туда, где было тепло. Где пахло сыром и воспоминаниями. Пиццерия «Мамма Мия». Он толкнул дверь. Внутри было уютно, пахло свежей выпечкой и добавками. Народу почти нет — все, кому не сиделось, гуляли по улицам. Хисын подошёл к стойке. — Один кусочек, пожалуйста. Пепперони с оливками. Кассирша кивнула, завернула пиццу. Хисын взял её, оплатил и сел за дальний столик. Тот самый, где они сидели с Сону в день его рождения. Где он впервые признался, что чувствует к Сонхуну. Он положил перед собой тарелку. Смотрел на этот кусочек — идеальный, с расплавленным сыром, с ароматными оливками — и не мог есть. Глаза защипало. — Чёрт, — прошептал он, смаргивая предательскую влагу. Он так сильно скучал. По Сону — с его дурацкими шутками и тёплыми объятиями. По Сонхуну — с его ледяным голосом и «горячими» ладонями на своих ногах. По этой странной семье, в которую он ввязался сам, добровольно, с головой. А теперь дал заднюю. Испугался. Разве это правильно? Разве можно судить, не поговорив? Не выслушав? Не дав шанса объясниться? Он даже не осмелился встретиться с ними. Напрямую. Глаза в глаза. Он просто поверил в то, что нашёл в интернете. В то, что показалось очевидным. А если ошибся? Если они не такие? Если Минджэ убил кто-то другой? Хисын сжал кулаки под столом. Подвеска на шее вдруг показалась тяжёлой. Напоминанием. Обетом. — Очнулся! Голос вырвал его из мыслей. Хисын вздрогнул и поднял голову. Напротив него, за его столиком, сидел Ники. Тот самый парень из круглосуточного магазина. С чёрными волосами, бледной кожей, родинками под глазом и на подбородке. С той самой нечеловеческой красотой, от которой перехватывало дыхание. Он улыбался — по-доброму, открыто, будто они были старыми знакомыми. — Я спросил, можно ли присесть, — сказал он. — А ты в своих мыслях витал. Ну я и присел. Хисын моргнул, выныривая из оцепенения. — Привет, Ники, — выдавил он, пытаясь собраться. — Как бабушка? Ники ещё шире улыбнулся. — Всё в порядке. Отдыхает. А я пришёл ей пиццу любимую взять — пепперони с оливками. Он кивнул на нетронутый кусочек перед Хисыном. — Но смотрю, ты тоже её любишь. Только почему-то не ешь. Хисын посмотрел на пиццу. Потом на Ники. — Не хочется, — честно сказал он. — Аппетита нет. — Бывает, — Ники понимающе кивнул. — Особенно когда голова забита чем-то важным. Он откинулся на спинку стула, разглядывая Хисына с мягким, почти отеческим любопытством. — Тяжёлая неделя? — спросил он. Хисын хотел соврать. Сказать «всё нормально», как делал это последние дни. Но под взглядом этих чёрных, бездонных глаз почему-то не смог. — Очень, — выдохнул он. Ники кивнул, будто ожидал этого ответа. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — иногда нам кажется, что мы знаем правду. А на самом деле мы знаем только то, что позволяет нам видеть наш страх. Он посмотрел на Хисына прямо. — Страх — плохой советчик. Он заставляет нас бежать от тех, кто дорог. И верить в худшее, даже когда для этого нет причин. Хисын замер. — Откуда ты... — начал он. — Ниоткуда, — перебил Ники. — Просто очень умный и наблюдательный как бабуля говорит, вижу много. Психологом работаю. Если, что обращайся. Он встал, поправил куртку. — Подумай об этом, Хисын. И, может быть, перестанешь мучить себя и тех, кто тебя ждёт. Он улыбнулся на прощание и направился к стойке за пиццей. А когда проходил с пиццей к выходу, улыбался ему так мило. Хисын вдруг спросил: — Извини, но... ты когда-нибудь влюблялся? И сам испугался своего вопроса. Зачем он ляпнул это? Человеку, которого видел второй раз в жизни. Совершенно незнакомому. Который просто зашёл за пиццей для бабушки. Стыд обжёг щёки. Хисын уже открыл рот, чтобы извиниться, забрать вопрос назад, провалиться сквозь землю... Но Ники остановился. Тот, кто уже собрался уходить, замер у самого выхода. Медленно повернулся. И посмотрел на Хисына серьёзно. Так, что воздух в пиццерии вдруг стал плотнее. — Я любил, — сказал он тихо. Хисын замер. — Безумно любил. Ники смотрел куда-то сквозь него, в прошлое, которое Хисын не мог видеть. В его чёрных глазах плескалась глубокая, вековая печаль. — Но человек... выбрал не меня. Тишина. Хисын почувствовал, как сердце сжалось от боли, которую не мог объяснить. Будто эта история касалась его самого. — Прости, пожалуйста, — выдохнул он. — Я не хотел... — Ничего, — перебил Ники. Он грустно улыбнулся. Не той тёплой, доброй улыбкой, которой встречал его раньше. Другой. Надломленной. — Любовь — это слабость, Хисын, — сказал он. — Но она прекрасна. Он сделал шаг вперёд, к выходу. Задержался на пороге. — Только знай одну вещь, — добавил он. — Человек, которого ты любишь, не должен тебе врать. Иначе это не любовь. Это... что-то другое. С этими словами он толкнул дверь и вышел в ночь. Хисын остался сидеть за столиком, глядя на пустой вход. Человек, которого ты любишь, не должен тебе врать. Слова отдавались эхом в голове. Он думал о Сонхуне. О его ледяных глазах и тёплых руках. О сообщении «Скучаю». О том, что между ними было — и о том, что могло быть. Врёт ли он ему? Или это страх заставляет видеть ложь там, где её нет? Хисын не знал. Но в груди, рядом с подвеской «радость», вдруг затеплилась маленькая, робкая надежда. Хисын смотрел ему вслед и чувствовал, как что-то важное щёлкает внутри. Кто ты такой, Ники? И откуда ты знаешь то, о чём не должен знать? Ответа не было. Но в груди вдруг стало чуточку легче. Он посмотрел на пиццу. Взял кусочек. Откусил. Вкус был тем же. Тёплым. Домашним. Как напоминание о том, что хорошее никуда не делось. Оно просто ждало, когда он перестанет бояться.

🥀🥀🥀

Когда Хисын подходил к своему дому, пальцы сами потянулись к телефону. Он смотрел на экран, на последнее сообщение от Сонхуна — «Скучаю» — и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Тонкое. Хрупкое. «Человек, которого ты любишь, не должен тебе врать». Он любит? Он вообще знает, что это такое? Хисын не был уверен. Но одно знал точно: он больше не может так. Не может прятаться. Не может молчать. Не может смотреть на подвеску на шее и гадать, врёт ему Сонхун или нет. Он остановился у дома. Замер на секунду. И быстро, не давая себе времени передумать, набрал сообщение: «Приедь ко мне». Отправил. Две серые галочки стали зелёными. Прочитано. Тишина. Хисын пошел медленно по дорожке, смотря на сообщение, на две зелёные галочки, поднялся по ступеням, открыл дверь. В прихожей было темно и пусто — мама в ночную смену. Он скинул куртку, поставил кроссовки, прошел к стене напротив двери и прислонился спиной к ней. Смотрел в телефон. Ответа нет. — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Зачем написал? Зачем? Страх сдавил горло. А вдруг он не придёт? А вдруг обиделся? А вдруг ему всё равно? А вдруг... Дзынь. Не сообщение. Звонок в дверь. Хисын замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Прошло всего десять минут. Может, пятнадцать. Он не считал. Но он пришёл. Хисын рванул к двери. Дрожащие пальцы никак не могли справиться с замком — щеколда, цепочка, ещё один поворот. Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял Сонхун. Одет не по погоде — только чёрная футболка и кожаная куртка, наброшенная на плечи. Волосы растрёпаны ветром, дыхание сбито, будто он бежал. И глаза — чёрные, бездонные, горящие — смотрели прямо на него. Чёрт возьми, какой же он красивый. У Хисына вылетели все мысли из головы. Он не думал. Не анализировал. Не боялся. Он просто схватил Сонхуна за руку — резко, сильно, будто боялся, что тот исчезнет — и затащил в прихожую. Захлопнул дверь, отрезая их от всего мира. А потом... Потом он прижал ладони к его щекам. Кожа Сонхуна была прохладной — всегда прохладной. Но сейчас это не пугало. Не отталкивало. Это было его. Родное. Хисын притянул его к себе. Медленно. Осторожно. Давая шанс отстраниться, если тот не захочет. И коснулся губами его губ. Мир взорвался. Сонхун замер на долю секунды. Хисын почувствовал, как напряглись мышцы под его ладонями. Как перестал двигаться воздух в его собственных лёгких. А потом — руки Сонхуна обхватили его талию. Резко. Сильно. Прижимая к себе так, что стало трудно дышать. Поцелуй стал глубже. Горячее. Отчаяннее. Сонхун целовал его так, будто умирал от жажды, а Хисын был единственным источником воды в пустыне. Будто эти две недели разлуки длились столетия. Будто он боялся, что если отпустит — потеряет навсегда. Хисын зарылся пальцами в его волосы, притягивая ещё ближе. Чувствовал, как сердце колотится где-то в одной точке на двоих. Как плавится лёд, которым Сонхун был окружён. — Я скучал, — выдохнул он в его губы. — Я так скучал... — Знаю, — прошептал Сонхун, касаясь лбом его лба. — Я тоже. Каждую секунду. — Прости меня, — Хисын чувствовал, как глаза щиплет. — Я дурак. Я испугался. Я... — Тсс, — Сонхун прижал палец к его губам. — Не надо. Я всё понимаю. Он посмотрел в его глаза — серьёзно, открыто, без защиты. — Я не убивал его, Хисын. Клянусь тебе. Я не знаю, кто это сделал. Но это не я. Хисын смотрел на него. В эти чёрные, бездонные глаза. В них не было лжи. Только боль. Боль от того, что в нём могли сомневаться. — Я верю тебе, — выдохнул Хисын. — Я верю. Сонхун закрыл глаза. Выдохнул — так, будто сбросил с плеч непомерный груз. А потом поцеловал его снова. Нежно. Осторожно. Благодарно. И в этом поцелуе не было ничего, кроме правды. В прихожей было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь занавеску. Они стояли, обнявшись, прижавшись друг к другу, и Хисын чувствовал, как подвеска на его шее — «радость» — касается груди Сонхуна. — Я...я чувствую к тебе...я, мне тут так жарко, этот огонь сжигает без остатка, — прошептал он почти беззвучно, прикладывая руку Сонхуна, держа в своей к груди там где бьётся сердце. Сонхун замер. А потом улыбнулся. Той самой, настоящей, мальчишеской улыбкой, от которой у Хисына внутри всё переворачивалось. — И я чувствую тоже самое, Хисын, — ответил он. — Я тоже, моя радость.